Алексей Григорьевич Атеев 
Тьма

Текст предоставлен издательством «Эксмо» http://www.litres.ru
«Тьма»: Эксмо; М.; 2009
ISBN 978-5-699-38004-6
Аннотация

Тьма всегда поселяется в самых укромных, недоступных уголках. Отсюда ей легче плести свои мрачные сети, питаясь невежеством темных людей, их страхами, мелкими душонками... Так случилось и с маленьким уральским городком, где однажды объявился загадочный незнакомец. Придя в церковь, он обвинил настоятеля в отсутствии истинной веры, а в доказательство отправил священника парить под куполом храма. Немногим ранее на глазах у потрясенной толпы он воскресил из мертвых местного забулдыгу-бомжа. И вот уже церковь пустует, незнакомца объявили мессией, его новоиспеченные ученики с жадностью ловят каждое слово пророка. И лучше не вставать у него на пути, ведь некоторые из тех, кто на это отважился, сошли с ума от ужаса, а другие лежат в коме после кошмарной автокатастрофы...

Алексей Григорьевич Атеев
Тьма

1

…Во время похорон гражданина Картошкина на городском кладбище (старом) имело место следующее происшествие. Перед погребением гроб стоял перед могилой на двух табуретах. В ходе прощания с усопшим мать означенного К. упала на мертвое тело якобы от «неизбывной скорби» (ее собственное выражение). В этот момент усопший зашевелился, а потом, к изумлению присутствующих, приподнялся и сел в гробу. Свидетели показали, что мертвое тело будто бы «оживили»…
Из милицейской сводки происшествий по городу Верхнеоральску

Итак, с чего все началось.
Районный центр Верхнеоральск – крошечный городок, стоящий на самом краю великой степи у отрогов невысоких гор, ничем особо не примечателен. Правда, выглядит он довольно живописно, поскольку за последние сто лет в облике своем почти не изменился. Некогда Верхнеоральск слыл купеческой твердыней и кичился достатком и патриархальными нравами. Народ здесь обитал обстоятельный и неторопливый. Имелось много старообрядцев, преимущественно из местных казаков. Сам же городок возник в эпоху матушки Екатерины как военная крепость, в числе других предназначенная охранять восточные рубежи России от набегов степных кочевников. И действительно, номады не раз и не два осаждали крепостицу, предавали ее разору и огню. Бесчинствовали тут и свои мятежники. Емелька Пугачев в 1774 году захватил крепость, спалил съезжую избу, повесил коменданта и покатился дальше со своим буйным воинством. Коменданта похоронили, съезжую отстроили заново, и жизнь пошла прежним чередом. Нравы потихоньку менялись. Кочевники замирились, Емельку казнили, а Верхнеоральск так и оставался военным поселением. Отправляли сюда на жительство пленных всякого рода и звания, вот хотя бы французов – солдат Великой армии Наполеона, потомки коих и сейчас имеются в городке и окрестных селах. Ссылали кое-кого из декабристов. Обретались в здешних местах и ссыльные поляки, да мало ли кто еще. Во второй половине века девятнадцатого крепость стала городом. Народишко занялся торговлей все с той же Степью; появились мельницы, водочные заводики и пивоварни. Купцы торговали, казачество исправно служило царю и отечеству, а чиновник спешил на службу. Прогресс, пусть и не семимильными шагами, но медленной, основательной поступью достиг и этого медвежьего угла. К концу века появилась женская гимназия, реальное училище, синематограф и даже телефонная станция на двадцать абонентов. Однако грянули великие потрясения, о которых предупреждал реформатор.
Революцию и гражданскую войну Верхнеоральск пережил весьма болезненно. Лавы красных и белых не один раз накатывались на городок. Купечество было частично расстреляно, остальное разбежалось: кто в Харбин, а кто и до Австралии добрался. Но пострадала не только состоятельная часть населения. И простым обывателям весьма крепко досталось. Несмотря на нэп, городок захирел. Достаточно сказать, что к началу коллективизации его население уменьшилось почти вдвое по сравнению с последним довоенным 1913 годом.
Положение, как ни странно, спасло в начале тридцатых строительство неподалеку детища сталинской индустриализации, невиданного по размерам металлургического завода, а при нем и рабочего поселения, именуемого Соцгород. Громадной стройке требовались рабочие руки. Казалось, это обстоятельство должно было и вовсе свести заштатный городишко с лица земли. Ан, нет! В Верхнеоральске организовали несколько профессиональных учебных заведений, готовивших кадры для строительства. К тому же коллективизация основательно тряхнула деревню, заставив часть крестьян сняться с насиженных мест и пополнить ряды городского населения. Как бы там ни было, городок если и не процветал, то уж, во всяком случае, не думал помирать. Он стал административным центром довольно приличного по размерам сельскохозяйственного района. В таком статусе Верхнеоральск благополучно дожил до наших дней. Современных построек в городке почти не имелось, так что он все больше ветшал. Но ветшал живописно, становясь похожим на декорации к какому-нибудь фильму средней руки из дореволюционной уездной жизни.
Стоит также заметить, что Верхнеоральск был известен своей тюрьмой, построенной еще при царизме, а в тридцатые-сороковые годы ставшей политизолятором. Сиживали здесь опальные деятели советского государства вроде Каменева, Зиновьева и иже с ними, представители разгромленных оппозиций, бывшие эсеры и анархисты, а после войны даже дальняя родственница Адольфа Гитлера. Если верить легендам, ходившим среди местного населения, то в централе одно время пребывала стрелявшая в Ленина Фанни Каплан.
Скончавшихся в тюремных стенах хоронили в одном из углов старого городского кладбища. Это кладбище являлось еще одной достопримечательностью Верхнеоральска. Обнесенное местами разрушенной невысокой стенкой, сложенной из дикого камня, оно стояло на выезде из города. В принципе, ничего особо выдающегося в сем кладбище не наблюдалось. В любом старинном городке существует нечто подобное, обычно несколько десятков мраморных или гранитных плит с надписями, указывающими, что под сим камнем покоится прах отставного подполковника от артиллерии Лещиц-Грабянки или почетного, потомственного гражданина Хряповолова. На здешних обелисках читались имена казачьих станичных атаманов, немецких пивоваров и купеческих вдов. Возможно, среди имен захороненных на кладбище заключенных верхнеоральского централа имелись достойные того, чтобы на их могилы водили экскурсии, однако вместо памятников им ставили таблички с номерами. Непогода очень скоро смывала номерные ориентиры, и уже сам черт не мог разобрать, где кто лежит. Впрочем, черт, возможно, и безо всяких указующих надписей располагал информацией на этот счет.
Однако местное население, во всяком случае часть его, занимал вопрос не столько о том, кто покоится под полуразрушенными обелисками, сколько ЧТО под ними покоится. Среди жителей Верхнеоральска на протяжении многих десятилетий ходили истории о кладах, закопанных на кладбище. Похоже, никто не располагал достоверной информацией на этот счет, однако слухи не затихали. И для этого имелись поводы. Так, например, в один прекрасный день верхнеоральцы столкнулись со следующим феноменом. Могила рабы божьей Антонины Супниковой, упокоившейся с миром в одна тысяча девятьсот восьмом году на пятнадцатом году жизни, оказалась раскопанной неизвестными, но не только костей означенной девицы, но и обломков ее гроба при ближайшем рассмотрении обнаружено не было. Само происшествие и связанные с ним обстоятельства скрупулезно зафиксировал милицейский протокол. Кто и зачем раскопал могилу и куда делись вещественные доказательства, так и осталось неизвестным. Органы попытались разобраться в обстоятельствах и причинах этого события, но расследование проходило очень вяло и, соответственно, зашло в тупик. Ясное дело, решили горожане, искали и, видимо, нашли клад. Но кто – так и осталось загадкой. Однако домыслы и россказни данный факт только усилил.

На старом верхнеоральском кладбище нынче редко кого хоронили. И не потому, что существовал запрет санстанции. Просто уважающие себя верхнеоральцы считали зазорным погребать прах своих близких там, где по ночам неведомые гробокопатели оскверняют могилки невинных девиц, а днем среди поваленных памятников и покосившихся крестов бродят коровы и козы. Для этой цели существовало новое городское кладбище, относительно благоустроенное и ухоженное, а старое являлось последним прибежищем всякого рода маргиналов, бомжей и, опять же, умерших заключенных, поскольку верхнеоральская тюрьма продолжала функционировать. Однако в тот ранний июльский вечер похороны проходили именно на старом.
Возле отрытой могилы на двух табуретах стоял открытый гроб, обитый дешевой красной тряпицей, а вокруг него и чуть поодаль сгрудился десяток субъектов, чей вид не оставлял сомнений в принадлежности погребаемого к определенной социальной группе, именуемой маргинальной.
Хоронили Толика Картошкина, личность в некотором смысле для Верхнеоральска примечательную. Толику не было еще и сорока, а сгубила его известная русская отрада и напасть – водочка. Пил Картошкин, что называется, по-черному. Однако, кроме алкоголя, у него имелась еще одна страсть – чтение. Казалось бы, как одурманенные зельем мозги могут воспринимать культуру. Но вот, воспринимали! Нужно отметить, Толик не употреблял алкоголь непрерывно, а страдал запоями. Запой продолжался обычно две-три недели и кончался полной прострацией. Тут уже было не до чтения… Молодец только пил и спал. Вернее, пребывал в тяжелом, наполненным кошмарами забытьи. Но, так или иначе, он выходил из непотребного состояния. Пару дней Картошкин страдал. Потом потихоньку оживал, поднимался с кровати и, похлебав сваренной матерью «борщевки», брался за книгу. Как гоголевский Петрушка читал он все подряд. Нет, конечно же, до учебника химии Толик не опускался, однако сегодня он мог увлеченно вчитываться в «Приключения Незнайки», а завтра перелистывать Генри Миллера. В городской библиотеке его хорошо знали, очень жалели и всегда в первую очередь выдавали новые поступления.
Вид Картошкин имел самый обычный: рост чуть выше среднего, заметная сутулость, волосы скорее темные, чем светлые, обычно стоявшие дыбом, нос картошкой, вытаращенные, стеклянные (особенно в подпитии) глаза. Обитал он с матерью в собственном ветхом, скособоченном домишке. Поскольку Толик давным-давно нигде не работал, то жил и, соответственно, пил на пенсию матери. Средств на существование, естественно, не хватало, и мать крутилась, как могла. Она развела преизрядный огород, торговала его плодами, собирала, солила и мариновала грибы, разводила домашнюю живность, и даже, потихоньку от сына, собирала пустые бутылки. Своего Толика она любила без памяти, ни разу не упрекнула его, только почти ежедневно ходила в церковь, молилась за здравие обожаемого чада и ставила Господу свечки за его спасение.
И вот Толик преставился.
Произошло это, конечно же, во время очередного запоя. В этот раз Картошкин выпивал на своем излюбленном месте, в стоявшем посреди городка крошечном, обильно заросшем сиренью и акацией скверике, посреди которого высился облупленный монумент, свидетельствовавший, что под ним покоятся герои-красноармейцы, зверски зарубленные контрразведчиками атамана Дутова в восемнадцатом году. Сюда, несмотря на мемориал, практически не ступала нога обычного человека, и лучшего места для возлияний нельзя было и придумать. Компания, состоявшая из четырех человек, расположилась чуть поодаль от памятника на старой, но еще крепкой скамейке, возле которой вертикально стоял здоровенный чурбан, обрубок могучего тополя, приспособленный пьющим народом в качестве стола. Трое собутыльников, прекрасно знакомые между собой, искоса поглядывали на четвертого, которого в этот день видели в первый раз, и, как всякий посторонний, он внушал им некоторое опасение. Однако именно этот гражданин как раз и спонсировал мероприятие, купив четыре бутылки портвейна «Кавказ», поэтому остальные относились к нему с видимым уважением.
Тут стоит познакомить читателя с собутыльниками. О Толике мы уже рассказывали, а кроме него, присутствовала хорошо известная в Верхнеоральске «сладкая парочка», или «неразлучники» – братья Славка и Валька Сохацкие, здоровенные, лохматые блондины с сонными лицами, похожие друг на друга как две капли воды. Близнецам было чуть за двадцать, они нигде не учились и не работали, целыми днями шатались по городку в поисках выпивки, причем исключительно вместе. Денег у них обычно не водилось, и они зорко высматривали очередную жертву, которой, как они выражались, можно «сесть на хвост». Таковой сегодня стал мужичок неопределенных лет, откликавшийся на имя «Шурик», человек довольно хлипкого сложения, невысокий, худощавый и вдобавок изрядно кривоногий. Шурик выглядел как древний хиппи, поскольку был облачен в потертый джинсовый костюм, да плюс к нему носил на груди на цепочке какую-то почерневшую бляху, то ли древнюю монету, то ли оберег-талисман. Темные, пронизанные сединой сальные волосы сосульками свисали до плеч. Имелась так же жиденькая бороденка, едва прикрывавшая безвольный подбородок, и сочные, пунцово-красные, как у вампира, губы. По лицу хиппи постоянно бродила неопределенная улыбка, но не насмешливая, а скорее отрешенная, словно приклеенная. Именно улыбка настораживала и раздражала Картошкина.
– Чего ты все время скалишься? – спросил Толик со свойственной ему прямотой, когда выпили по первому стакану.
Близнецы слегка смутились. Они решили, что столь категорический вопрос приведет к ссоре, а это не входило в их планы. Когда Шурик расплачивался за портвейн, близнецы обратили внимание на пару крупных купюр, которые он извлек из кармана джинсовой куртки. Это обстоятельство рождало в душах близнецов заманчивое предвкушение грандиозной попойки.
Однако новый знакомый ничуть не обиделся. Он ласково взглянул на Толика и, в свою очередь, задал вопрос:
– А почему бы и не улыбаться? День-то какой! Солнышко светит, птички поют…
– …Колокольчики звенят, – продолжил мысль Картошкин, выразительно щелкнув пальцем по пустому стакану. И все радостно засмеялись.
Забулькало вино. Приняли еще по одной. Сладкая истома овладела обществом. Погода действительно сулила блаженство. Нежный ветерок, прорываясь сквозь пыльные заросли, овевал потные, распаренные лица. Какая-то беспечная птаха, ничуть не опасаясь компании, уселась прямо на край стакана. Шурик протянул руку, и она перелетела к нему на ладонь. Хиппи накрошил в ладонь хлеба, и пернатая тварь стала беспечно клевать даровое угощение.
«Халявщица, прямо как мы», – подумал Толик и вновь разозлился. Почему-то прихиппованный гражданин продолжал вызывать не то чтобы явное раздражение, однако своими ужимками и поведением мешал со всеобъемлющей полнотой предаваться кайфу.
– Вот ты, кто? – неожиданно для себя спросил Картошкин, вновь обращаясь к Шурику.
Близнецы вновь напряглись.
– Человек, – довольно просто прояснил свой статус длинноволосый малый.
– Это я как раз понимаю, – строго произнес Толик. – Вижу, что не лошадь. А какой человек?
– Самый обычный, – все с той же, по мнению Толика, идиотской улыбкой ответствовал новый знакомец.
– Чего ты, братан, всю дорогу дурку гонишь? – продолжал допрос Картошкин. – Я по делу спрашиваю. А ты – «обычный»… Ясно, что не Марк Аврелий!
Тут ясный взгляд карих глаз Шурика как бы слегка затуманился, словно ему в голову пришла некая отвлеченная мысль, но сию минуту вновь прояснился, и он спросил:
– А допустим, перед тобой именно Марк Аврелий; какой бы ты задал ему вопрос?
– Ну, братан… Ты даешь! Тоже мне! Вопрос… – Толик покопался в памяти. – Ладно. Вот скажи мне Марк, что есть человек?
– Человек есть частица окружающего мира. Его дела и поступки входят в состав коллективной судьбы, – ответствовал хиппи. – Он движется вперед согласно воле Космоса. Хорош он или плох – это ничего не меняет в сложившейся системе мироздания.
– Ага! – с торжеством воскликнул Толик, словно уже сумел подловить длинноволосого. – Значит, если, допустим, я пью, не работаю и являюсь бесполезной для общества личностью, то ничем не хуже какого-нибудь Укропа Помидорыча, имеющего семью, работу и вес в коллективе?
– Отсутствие свободы выбора не значит снятия ответственности. Ведь ты различаешь добро и зло. А то, что ты не можешь встать на путь истинный, не является оправданием. В силах человека отринуть низменные страсти и смотреть на мир, исключив эмоции.
– Ха! Выходит, я плох не по своей воле, но отвечать за это должен все-таки я?
– Ответственность – результат твоего выбора. Если к тебе, например, кто-то относится плохо, то это не может тебе повредить до тех пор, пока ты сам этого не позволишь.
– Туманно! Значит, коли кто-то захочет убить меня, он не сможет этого сделать, пока я сам ему не позволю?
– Где-то так.
– Слышали, ребята?! – обратился Толик к близнецам. – Убивают потому, что жертва сама стремится к смерти. Интересненько получается. Я, например, и в мыслях не поминаю костлявую, а она, оказывается, всегда торчит у меня за спиной. Только и ждет, чтобы рубануть своей косой.
Близнецы бессмысленно захихикали. Философские разговоры их вовсе не занимали. Им хотелось еще выпить.
– Этот факт без стакана не уяснить, – заявил один из близнецов, взял бутылку и наполнил емкости.
– Точно! – подтвердил другой.
– Погодите, Славка и Валька! – недовольно одернул собутыльников Толик. – Чего суетесь поперек батьки! Я еще не договорил. Объясни, пожалуйста, более доступно, – обратился он к Шурику. – Как это так может получиться?
– Да очень просто. Марк Аврелий утверждал: что бы ни случилось с твоим имуществом, или даже с твоим телом, твое истинное «я» остается невредимым до тех пор, пока оно отказывается признать, что ему нанесен ущерб.
– Неужели не понятно? – ехидно спросил тот близнец, которого Толик назвал Славкой. – Истинное «я» за все расплачивается. А есть ли у тебя это самое «я»? А, братан?
Толик не отвечал. Его, видно, очень занимало только что услышанное. Он машинально принял наполненный стакан, выпил и сунул в рот дешевую конфетку. На длинноволосого Шурика почему-то старался не смотреть.
Вскорости «Кавказ» был допит. Компания расслабленно развалилась на траве. Близнецы рассуждали об охоте на кроликов, хиппи, откинувшись навзничь, уставился в голубые небеса, и только Картошкин продолжал сидеть на скамейке, тупо глядя в пространство. Он о чем-то напряженно думал.
– А может, еще? – неожиданно поинтересовался Славка.
Шурик беспрекословно достал из кармана сотню и протянул ему. Близнецы резво вскочили и почти бегом кинулись за новой партией портвейна.
– Значит, говоришь, все предопределено? – не глядя на Шурика, хрипло спросил Картошкин.
– Не я, а Марк Аврелий.
– А как же со свободой?
– Если под свободой понимать выбор меж двух альтернатив, то такой свободы, само собой, не существует. Но у свободы есть и другое назначение: принимать все произошедшее как часть благого миропорядка и отвечать на события разумом, а не эмоциями. Такой человек подлинно свободен, и не только свободен, а и праведен. Разумность Космоса – основа благости. Все происходящее в нем лишь укрепляет эту благость. Следовательно, разумная личность, принимая события, не только отвечает на внешнее благо, но и вносит личный вклад в ценность мирового целого.
– Ты кто, – вновь спросил Толик, – и что ты делаешь в нашем городишке?
Но непонятный Шурик молчал. Он жевал травинку и все с той же отстраненной улыбкой поглядывал в разные стороны, не то ожидая прибытия гонцов, не то просто занятый своими мыслями. Картошкину, которого страшно заинтриговал новый знакомый, захотелось выяснить: только ли в философии стоиков он разбирается, или так же хорошо знает и иные течения, но в эту минуту из кустов с шумом и треском вынырнули близнецы, сжимая в руках бутылки со все тем же «Кавказом», и пикничок продолжился. Однако продлился он недолго. Когда Толику вновь налили, он поднялся со скамьи со стаканом в руке, посмотрел в сторону Шурика, видимо, собираясь произнести спич. Однако речи не получилось. Картошкин внезапно покачнулся, глаза его вылезли из орбит, он издал нечленораздельный то ли выкрик, то ли стон и рухнул на землю.
– Портвейн разлил! – в один голос завопили близнецы. – Кончай придуриваться, вставай!
Но Толик продолжал неподвижно лежать на земле. Глаза его были открыты, рот разинут в беззвучном крике, а тело своей позой напоминало изломанную куклу, брошенную возле песочницы.
– Чего это с ним? – в один голос спросили близнецы у Шурика.
– Умер, – отозвался тот, даже не нагибаясь к телу.
– Умер?! Да как же?! Вот только был живой… Нет, не верим! Просто вырубился на жаре.
– Пульс проверьте.
– Пульс?! А где он этот пульс?
– На запястье. Возьмите его руку…
Оба близнеца склонились над Толиком, взяли его за руки и стали бессмысленно трясти их, словно надеясь возобновить таким образом работу сердца.
– Ничего, – наконец произнес Славка. И Валька подтвердил:
– Ничего.
– Я же говорю, скончался, – все с той же равнодушной улыбкой констатировал Шурик.
– Не могет такого быть! – вскочив, завопили близнецы.
Хиппи пожал плечами.
– Я знаю, как узнать, – заявил Славка. Он полез во внутренний карман своего обтрепанного пиджачка, достал оттуда осколок зеркала. – Вот!
– И что? – спросил у брата Валька.
– Смотри сюда. Я поднесу зеркало к его рту. Если оно запотеет – значит, жив.
– Ну, давай…
Однако признаков дыхания не наблюдалось.
– Неужто и вправду?.. Быть того не могет… – бормотал Славка, разглядывая незамутненную поверхность. Солнечный зайчик стрельнул близнецу в глаз.
– Нужно «Скорую» вызвать, – внес разумное предложение Валька.

– Какая еще «Скорая». Беги в больничку, тащи сюда доктора.
– Идем вместе.
И близнецы поспешно удалились. Шурик бросил на распростертое тело последний беглый взгляд и тоже покинул место недавнего гульбища. Если бы в эту минуту в скверик забрел какой-либо досужий господин, ну хотя бы для того, чтобы воздать дань памяти порубленным в девятнадцатом красноармейцам, то он бы узрел следующую картину. На обрубке тополя стояли захватанные стаканы, тут же высились две бутылки, одна полупустая, другая нераспечатанная, а рядом лежало бездыханное тело еще довольно молодого мужчины, облаченного в красную майку с серпом и молотом, синие джинсы и разбитые кроссовки неизвестной фирмы.
На лужайку перед обелиском выпорхнула крупная шоколадного цвета бабочка с крыльями, обведенными белой каймой, немного полетала над вышеописанным натюрмортом, потом бесстрашно уселась на нос трупа и сложила крылышки. В природе царила полная гармония.
Минут через двадцать покой был нарушен появлением все тех же близнецов, а вместе с ними представительной женщины средних лет в белом халате и болтавшимся на шее фонендоскопом. По недовольному лицу женщины катились крупные капли пота.
– Вот он, – Славка указал на тело.
Женщина, отдуваясь, нагнулась, отчего полы халата разошлись и показались розовые трусики, нажала большим пальцем на шею, потом закрыла ладонью один глаз Толика и тут же отвела ее.
– Допился, – заметила она с плохо скрытым презрением.
– Ну, чего с ним? – стараясь сохранять спокойствие, спросил Славка.
– Готов.

Известие о том, что ее ненаглядный Толик преставился, застало его мамашу в огороде, где работящая старушка обирала с картошки колорадского жука. Величали гражданку Картошкину Дарьей Петровной. Роковую весть принесли все те же вездесущие близнецы. Как ни странно, Дарья Петровна сразу же поверила сбивчивым речам вестников смерти. Чего-то подобного она ожидала давным-давно.
– Где он в сей минут? – только и спросила мамаша.
– В морг увезли, – хором отрапортовали близнецы, обрадованные хладнокровием Дарьи Петровны. Они опасались слез, причитаний и тому подобных проявлений скорби.
– Ведите меня туда! – приказала мамаша.
Близнецы попытались взять ее под руки, но она сердито отстранила соболезнующих и, громко топая разбитыми башмаками, зашагала к своему ненаглядному сыночку. Братья находились под изрядным хмельком, но, с учетом серьезности момента, держались на ногах довольно твердо. Встречая по дороге знакомых, малознакомых, да и вовсе посторонних субъектов, близнецы оглашали печальную весть.
Толика знал весь город. Народ выражал сочувствие. Мужчины вздыхали, скорбно поджимали губы и опускали головы, а женщины всплескивали руками и жалобно охали.
Морг, небольшое квадратное зданьице, находился на задворках городской больницы. Дарья Петровна уверенно взошла на невысокое крыльцо и проследовала внутрь, а близнецы остались во дворике. Как только мамаша скрылась, Славка извлек на свет бутылку все того же «Кавказа», грязный стакан и, пробормотав: «Помянем», налил сначала брату, а потом выпил сам.
Матушка Толика не появлялась примерно с полчаса, а когда вышла, сообщила братьям, что хоронить сына будет завтра, ближе к вечеру, что его решили не вскрывать, поскольку патологоанатом (или, как она выразилась, «резник») пребывал в отпуске, и что сейчас необходимо заняться подготовкой к погребению, то есть позаботиться о гробе, могиле и отпевании. Упокоиться новопреставленный должен был на старом кладбище.
Вот наше повествование и вернулось к тому, с чего, собственно, и началось, а именно к разверзнутой могиле, перед которой стоял гроб с Толиком Картошкиным.
Время приближалось к шести. Нынешний день был жарким, даже душным, но начинающийся вечер принес небольшую прохладу. Солнце скрылось за облаками, повеял слабый ветерок, запахло дождем.
На кладбище царила почти абсолютная тишина. Ее почти не нарушало даже присутствие нескольких людей, пришедших проститься с покойным. Несмотря на многочисленные знакомства и широкую известность, не все бывшие собутыльники решились являться на похороны. Кто-то, предчувствуя и для себя подобный конец, не пошел из суеверия. Другие, узнав, что поминок, а значит, и случая промочить горло не предвидится, решили помянуть покойного по-своему. Словом, все выгляделоло скромно, даже убого.
Народ топтался в некотором отдалении от гроба, не зная, как вести себя дальше. У всех имелось только одно желание: поскорее заколотить крышку, закопать гроб, достать принесенные с собой бутылки и закуску и выпить за упокой души раба божьего Анатолия Картошкина.
Среди пришедших проститься стоял и тот самый прихиппованный мужчина в джинсовом костюме, откликавшийся на имя Шурик. Он по-прежнему улыбался. Кроме близнецов, он не был никому знаком, но в данный момент Славка и Валька не обращали на него никакого внимания. Они выступали в качестве распорядителей похорон, и их переполняло чувство ответственности и собственной значимости. Славка держал в руке молоток, а Валька букетик полевых цветов.
– Скажи, тетка Дарья, последнее слово, – обратился Славка к мамаше.
Та вышла вперед, взглянула на посиневшее лицо сына и проглотила застрявший в горле комок.
– Что же тут скажешь, – начала она суровым голосом, в котором, однако, чувствовалась неизбывная тоска. – Ушел из жизни мой Толечка. Не вовремя ушел. Не дожил… – она поперхнулась. – И детишек ему Бог не дал. А может, это и к лучшему. Чего бы хорошего они увидели? А все она – водка проклятая! Да чего теперь говорить… Прощай, дорогой сынок! Спи спокойно! – Она перекрестила усопшего и как будто захотела отойти в сторону, но тут отчаяние захлестнуло ее, и Дарья Петровна упала на сына и заголосила. Потом что-то словно оттолкнуло ее от тела. Она медленно поднялась и пальцем поманила Славку и Вальку.
Близнецы подхватили крышку гроба и уже было хотели водрузить ее на место, как вдруг налетевший порыв ветра сорвал с покойника покрывало и погребальный венчик. Потом вихрь винтом закрутился вокруг могилы, бросая в лица присутствующих глиняную пыль и сухие репьи. Небо стремительно темнело. Непонятно откуда надвинулись черные, клокастые тучи, которые почти касались земли. В глубине их играло смутное, сиреневое пламя, но грома пока слышно не было.
– Забивай скорее! – крикнул брату Валька.
– Сначала крышку поставь, – отозвался Славка.
– Какую крышку! – запричитала Дарья Петровна. – Наладить все нужно. Венчик-то улетел… Как без венчика?
В это миг из толпы вышел Шурик, положил ладонь правой руки на лоб покойника..
– Ты кто?! Ты чего это?! – закричала Дарья Петровна. – Эй, ребята, кто это?! Чего он такое делает?!
Полыхнув неживым светом, полумрак разрезала ослепительная молния и вонзилась, казалось, в саму могилу. Следом громыхнуло так, что присутствовавшим почудилось – гроб подскочил. Кое-кто инстинктивно присел. Резко и свежо запахло озоном. И тут Славке, стоявшему с молотком по другую сторону гроба, показалось: покойник шевельнул пальцами правой руки. Он открыл рот, вытаращил глаза и уставился на руки Картошкина. Пальцы бывшего покойника продолжали тихонько двигаться.
Вновь из туч брызнул небесный огонь, и началось! Несколько крупных, как плевки, капель шмякнулось на лицо Картошкина, и почти тут же небеса излили такой поток, словно прямо на головы присутствующих опрокинулась водонапорная башня. Большинство провожающих бегом кинулось в город. Два-три предусмотрительных раскрыли запасенные зонтики, но тоже потянулись в сторону домов. Валька поднял на вытянутых руках крышку гроба, пытаясь укрыться под ней, но та клонилась то в одну, то в другую сторону, и он позвал на помощь брата. Но Славка, окаменев, продолжал таращиться на предполагаемого мертвеца. Тот покоился в домовине, как селедка в селедочнице. Дождевая вода заполнила гроб почти наполовину и, хотя сочилась изо всех щелей, продолжала пребывать.
– Помоги же мне! – что есть мочи заорал Валька.
Только тут Славка вроде бы пришел в себя и оглянулся на брата.
– Крышку возьми!..
Славка, не спуская глаз с Толика Картошкина, выполнил требуемое. Рядом примостилась Дарья Петровна.
– Смотрите, мамаша, что с вашим сыночком-то делается, – обратил ее внимание на странные пертурбации Славка. – На руки поглядите…
И действительно, теперь двигались не только пальцы, но и верхние конечности Картошкина.
– Господи! – только и смогла произнести добрая старушка.
Теперь на кладбище, кроме них троих, да еще странного типа, не осталось ни души. Хиппи стоял поодаль от могилы. Струи дождя низвергались с небес, казалось, именно на него. Жидкие волосешки облепили худощавое лицо, бороденка сбилась в хвостик, с которого тек приличный ручеек.
– Иди сюда, земеля, – позвал Валька.
Шурик залез под крышку гроба и теперь вместе с остальными наблюдал за происходящим. А покойник между тем вел себя все более не по-мертвецки. Он завозился, заплюхался, потом попытался подняться. Вначале ему это не удалось, но через несколько минут он сел в гробу. Глаза Толика оставались по-прежнему закрыты.
– Что же это делается?! – завопила Дарья Петровна.
– Что, что… Да ничего, – отозвался более спокойней, чем остальные, воспринявший ситуацию Валька. – Ожил наш Толяныч. Нужно помочь ему выбраться оттедова, а потом домой пойдем. Отмечать это дело.

2

В советские годы многочисленные археографические экспедиции, организованные Сибирским отделением АН, неплохо изучили многочисленные печатные и рукописные древние книги, хранящиеся у сибирских старообрядцев и на протяжении веков служившие им светочем древней веры. Сотни томов пополнили новосибирские книжные хранилища, став источниками ранее неизвестной информации по истории нашей страны. Как пример подобных открытий можно привести найденный в 1968 году рукописный сборник, содержавший наиболее ранние и полные записи о суде над известным ученым шестнадцатого века Максимом Греком. Однако в последнее время к поискам редких книг подключились так называемые «черные археографы», попросту говоря, выменивающие, скупающие, а чаще всего ворующие древние фолианты и перепродающие их на незаконных рынках антиквариата…
Из заметки в газете «Вечерний Новосибирск»

Республика Тыва. Верховья Енисея

В небольшом распадке, скрытом между скалистыми уступами речного берега, под громадной елью на спальных мешках лежали трое молодых людей. Чуть поодаль горел костерок, над которым на треноге висел закопченный чайник. Внизу, на перекатах шумела река. Молодцы, похоже, только что поужинали. Перед ними стояли пустые алюминиевые миски, рядом валялись банки из-под тушенки. Теперь же троица отдыхала. Двое расслабленно курили, третий от нечего делать отламывал от еловой ветки небольшие кусочки и бросал их в огонь.
На первый взгляд ребята представлялись родными братьями. Одетые в ватные штаны, кирзовые сапоги и потрепанные ватники, они походили не то на диких старателей, бродящих по берегам таежных ручьев в поисках золота, не то на охотников-промысловиков. Но для золотоискателей их было слишком мало, а охотничий сезон давно кончился. Стояло начало лета. Над ними вилась мошка, пока еще не очень злая, однако ребята то и дело отмахивались от наиболее наглых ее представителей и хлопали себя по лицу.
– Еще сутки топать, – неожиданно нарушил молчание самый молодой из них, здоровенный русобородый детина. Он бросил окурок в огонь и сплюнул.
– Авось дойдем, – отозвался другой. Этот выглядел постарше. На щеках его чернела трехдневная щетина, темные глаза поблескивали, словно он выпил.
– И чего вы потеряли в этой Конге? – неожиданно спросил русобородый.
– Я же говорил: книги мы ищем… Старые книги. А там, на Конге этой, скиток стоит. А в ските старых книг множество.
– Так они вам и отдали, – хмыкнул русобородый.
– Понятно, что не отдадут, – заметил доселе молчавший третий член компании. – Но мы хотим просто посмотреть.
– Чтобы посмотреть, тащитесь за тысячу верст, – усомнился русобородый.
– Мы – ученые, – веско заметил темноглазый. – На этом и стоим. Летом ходим по тайге, по староверским трущобам… Смотрим, знакомимся с людьми. Записываем рассказы… А зимой анализируем материал, статьи пишем, книги…
– И много ль за это дело платят? – поинтересовался русобородый.
– По-разному, Фрол, по-разному…
– Ну а все-таки? – не отставал любопытный Фрол.
– Тысчонок пять-десять.
– Не больно густо. У нас бабы столь на шишках кедровых выколачивают. Да и то – самые ленивые. А котора пошустрей, дак та и пятнашку вышулушиват, а то и двадцашку. Да и я… – Фрол замолчал, словно что-то обдумывая. – Я дак в ино время на охоте белкую, а сейчас… Сейчас вот с вами проводником топаю. И то лучше, чем груши околачивать. А вот скажи мне, друг Миша, – обратился он к темноглазому, – что в этих книгах такого написано, что вы за ними так носитесь?
– В основном эти книги религиозного содержания… – стал объяснять Миша, но запнулся. – Да ты вот лучше у Ивана спроси. Он – знаток, а я так… Сбоку припека…
Мужчина, которого назвали Иван, зевнул, потом поднялся, подошел к костру и веткой подцепил булькающий чайник. Потом он достал из рюкзака здоровенную чашку из толстого фаянса, расписанную парусными кораблями и коронами, отрезал громадный ломоть черного хлеба, намазал его маслом, сверху водрузил здоровенный кусок копченого мяса, потом бросил в чашку два пакетика чая «Lipton», насыпал на дно четыре ложки сахара и, наконец, налил в нее кипяток. Был он высок, широк в плечах и тоже черноволос, но выглядел совсем иначе, чем Миша. Если в том явственно проглядывали еврейские черты, то Иван был похож скорее на молдаванина или грека.
– Ну ты и здоров жрать, – с насмешливым уважением заметил Фрол, с интересом следивший за его манипуляциями.
– Советую и тебе эдак-то, – подсказал Иван.
– Нет, я наелся. Чайку похлебать можно, а это, – он кивнул на бутерброд, – лишнее.
– Ну, как знаешь.
– Ты лучше про книги расскажи.
– Да чего тут рассказывать. – Иван откусил от бутерброда, зажевал и запил чаем. – Книги эти старые. Большинство попало сюда вместе с первыми поселенцами. Весь здешний народ – староверы. Прибыли в Сибирь лет триста – триста пятьдесят назад. В эти места, конечно, позднее, но не намного. И чтобы молиться по-правильному, привезли с собой книги старопечатные. Удовлетворился объяснением? – И он снова откусил от бутерброда приличный кусок.
– Как понять, старопечатные? – не отставал Фрол.
– Рассказывать долго.
– Ну, так давай. Спешить-то некуда.
– Хорошо, расскажу. Ты про староверов слыхал?
– Про кержаков-то? Само собой. И батька, и матка у меня из них были. Только сгинули рано. На лодке весной через Енисей переправлялись, ну и потопли. Лодку льдиной перевернуло, они под воду ушли, и с концами. Ну, меня в город и определили, в детский дом… А там крестик сняли и надели пионерский галстук. Вот и вся моя религия.
– Понятно. Ну, слушай, если хочешь. Во времена царя Алексея Михайловича церковью управлял патриарх Никон. Сам он был простого рода, из мордвы, но характер имел сильный, вот и дошел до самого верха. Короче, с благословения царя решил он привести церковные книги к единому знаменателю.
– Это как?
– Вера православная происходит из Византии, и церковные книги оттуда. За века переписок, так сказать, «переизданий» в тексты вкралось много разночтений, неточностей, полученных в результате малограмотного перевода с греческого, разного рода «отсебятины» и так далее. Вот Никон и решил сделать все канонические тексты одинаковыми, а заодно привести некоторые элементы церковного обряда к греческому образцу. На первый взгляд это были ничего не значащие изменения, однако они сразу же раскололи тогдашнее общество.
– Какие изменения, например?
– Ну, скажем, креститься предписывалось не двумя пальцами, а тремя. Старое написание имени Сына Божьего Исус было переделано на греческий лад – Иисус. По-старому, во время крещения и венчания священнику нужно было обходить участников обряда по солнцу, а по-новому, – против солнца.
– И из-за этой канители и произошел раскол?!
– Представь себе! Люди, особенно простого звания, восприняли все эти изменения как введение новой веры. По тем временам это выглядело как вселенская катастрофа.
– Вроде развала СССР, – ввернул Миша.
– Похоже, только намного более впечатляюще. Поборники старой веры бросились в бега. На Белое море, в Заволжье, на Урал. Ну и в Сибирь тоже. Некоторые подались в Польшу, Прибалтику, Австрию…
– Даже в Австрию? – удивился Миша.
– Не в коронные земли, конечно, а на ее границы, скажем, в Буковину, входившую в ту пору в пределы Австро-Венгерской империи. Даже в Турции имелись староверы – «некрасовцы», донские казаки, ушедшие туда после поражения восстания Булавина, во главе со своим атаманом Игнатом Некрасой. Правительство преследовало старообрядцев, а те в знак протеста жгли себя…
– Как жгли? – недоуменно спросил Фрол.
– Самым натуральным образом. Так называемые гари устраивали. Подступят к скиту солдаты, а староверы соберутся в молельне, закроются изнутри и подожгут сами себя. Способ борьбы с Антихристом! Вообще говоря, царские власти прижимали старообрядцев во все времена. Облагали двойной подушной податью; давили, так сказать, налогом. Хотя среди них имелось много купцов и фабрикантов, подчас очень богатых. Рябушинские, например. Да и Морозовы – выходцы из старообрядцев. Они не жалели денег на поддержку истинно православной веры. В Москве, например, до сих пор существует Рогожское подворье, являющееся центром всего российского старообрядчества. Там же пребывает и Митрополия, то есть руководство Московской и Всея Руси Русской православной старообрядческой церкви. Нужно заметить: почти сразу же старообрядчество разделилось на три основные ветви или согласия: поповство, беспоповство и единоверчество. В свою очередь, эти согласия делятся на многочисленные толки. В здешних местах проживают беспоповцы-часовенники.
– Почему их зовут беспоповцы и часовенники? – не удержался от нового вопроса Фрол.
– Когда начался раскол, старообрядцы бежали от власти вместе со своими попами. Когда попы поумирали, новых ставить было некому, так как ни один архиепископ не являлся приверженцем старообрядства, а рукоположить в священники может только церковный иерарх, ну, начальник, другими словами. Поповцы с течением времени нашли в Австрии и склонили в старообрядство такого иерарха, митрополита Амвросия, а в среде беспоповцев из числа верующих выделились начетчики – руководители общин, знатоки Священного Писания, выполнявшие простейшие обряды, к примеру крещение. А часовенниками согласие называется потому, что моления у них проходят не в церквях, а в часовнях. Важнейшее отличие от других беспоповцев в том, что часовенники не перекрещивают тех, кто приходит к ним из других согласий. И крестятся они не в открытой воде, как иные согласия, а в деревянной бочке – купели. Теперь понятно?
– Понятно, что ничего не понятно, – отозвался Фрол. – Хренотень какая-то… Открытая вода, бочка… голова от этой чепухи закружилась. Я так понимаю: старая вера – она для стариков, а молодежи это все «до фени». Старики пущай кладут поклоны Иисусу Христу, а мы молимся другому богу.
– Какому же, интересно? – хихикая, спросил Миша.
– Да деньгам! Есть деньги – ты человек, а нет, молись не молись, чуханом и останешься.

Тут надобно слегка отвлечься от основной линии повествования и сообщить читателям, кто же такие эти бойкие молодцы в кирзовых сапогах и фуфайках и как их занесло в сибирские дебри.
Оба родились лет тридцать назад в тогдашнем Свердловске, в одном и том же районе, именуемом «Уралмаш». И двухэтажные домики с тесными квартирками, расположенные неподалеку от центральной проходной одноименного завода, на котором трудились их родители, стояли рядом друг с другом. Фамилия Михаила была Гурфинкель, а Ивана – Казанджий. Ходили ребята в одну и ту же школу, и даже в один и тот же класс, и не то чтобы очень дружили, но относились друг к другу вполне доброжелательно. Вечерами сиживали во дворе на сдвинутых вместе садовых скамейках, слушали завывания местных бардов, пили пиво, пялились на проходящих девчонок.
Мишка был наполовину евреем, а в Ваньке смешалось много кровей, хотя, когда его спрашивали о национальности, он равнодушно отвечал: украинец.
Мишка читал книжки про шпионов и фантастику, Иван предпочитал исторические романы. После школы Гурфинкель направил стопы в институт культуры, а Казанджий, не пройдя конкурс на исторический факультет Уральского университета, загремел в армию. Отслужив положенное, он вновь двинул на историка, закончил университет, поступил в аспирантуру, защитился и стал новоиспеченным кандидатом наук, каковых сегодня – пруд пруди. Мишка же институт культуры не окончил, вылетев с третьего курса. Не особенно огорчившись, он ударился в коммерцию.
Свердловск, ныне Екатеринбург, известен, в частности, и своими криминальными группировками, но Гурфинкель в бандиты не подался, а стал понемногу промышлять на толкучке, причем в довольно специфическом бизнесе; он занимался антиквариатом. Вначале просто скупал и перепродавал всякую мелочовку: каслинское литье, недорогие иконы, кузнецовский фарфор, монеты, рядовые ордена и медали, старые значки и прочее барахло, оказавшееся сегодня в цене. Дела шли неплохо. Появились постоянные покупатели. Но своего лотка, тем более магазинчика, Мишка не имел, справедливо полагаясь на принцип «все свое ношу с собой». В окрестностях Екатеринбурга и соседнего Челябинска немало крошечных старинных городков, где можно было разжиться весьма интересными вещицами. На своем потрепанном «BMW» Гурфинкель регулярно совершал объезды окрестностей, что-то покупал, что-то выменивал… Везде у него имелись знакомства. Он водил дружбу с чистенькими, богомольными старушками, спившимися интеллигентами, вороватыми юнцами с бегающими глазками. Эта пестрая публика исправно снабжала его товаром.
Но время шло, и Михаилу стало тесно в уральской глубинке. Интересующийся антиквариатом народ богател, запросы менялись. Если вчера какой-нибудь «подлинный ценитель» пускал слюни при виде тарелки фабрики Кузнецова, то сегодня ему требовался Фюрстенберг, Веджвуд или, на худой конец, Гарднер. География поездок изменилась. Были забыты все эти Невьянски, Ирбиты и Бакалы. Им на смену пришли Москва, Питер, а дальше – Вена и Лондон. Но Гурфинкель был не только дельцом, но и романтиком в душе. Ему хотелось настоящих приключений. Однако эти приключения должны непосредственно сочетаться с его бизнесом. Так родилась мысль смотаться в Сибирь на поиски старопечатных книг. Тем более у него имелся на этот товар весьма солидный покупатель. И тут Мишка вспомнил про Ивана Казанджия, который, по его сведениям, был специалистом в этой сфере.
Иван жил все в той же квартирке на «Уралмаше» вместе с матерью. Отец его к тому времени умер. Гурфинкель как бы случайно подстерег товарища по детским играм у подъезда и напросился в гости. За бутылкой коньяка он завел разговор о деле. К некоторому удивлению Мишки, Ивана не пришлось долго уговаривать. Он охотно согласился отправиться на поиски редких книг. Финансовую сторону экспедиции Гурфинкель брал на себя. Условия Иван поставил следующие: каждая третья книга, из числа добытых, принадлежит ему. Причем на выбор. Мишка после некоторого раздумья уступил, и как ему показалось, не прогадал. Во-первых, Казанджий точно знал, куда нужно ехать. И потом, несмотря на ученую степень, он оказался отнюдь не «книжным червем», а вполне компанейским парнем. Время как будто не изменило его. Он остался все тем же дворовым пацаном, каким помнил его Мишка. В первый же день в поезде они крепко выпили, расчувствовались, стали вспоминать детство, школу, знакомых девчонок… Словом, путешествие обещало стать не только полезным, но и приятным.
До Абакана добрались в спальном вагоне. Мишка решил шикануть. Там пересели на старенький, насквозь пропыленный автобус и покатили в Кызыл. В этом угрюмом городе, несмотря на помпезный центр и относительно современные девятиэтажки, похожем на огромную трущобу, задерживаться не стали. Мишка хотел переночевать в гостинице, но Иван, которому очень не понравились злобные взгляды, бросаемые на них плосколицыми аборигенами, решил без промедления двигать дальше. Пообедали в кафе со странноватым названием «Пещера» (впрочем, подаваемые блюда были довольно вкусными) и отправились на автовокзал. Такой же грязный автобус, как и первый, только поменьше, понес их вперед, на юг. Проехали еще пару сотен километров, потом вышли в деревушке, названия которой Мишка не запомнил, переночевали в «Доме колхозника», где, кроме них, никого не было, утром позавтракали яичницей с салом и вкуснейшими пирожками с картошкой. Объевшийся Мишка вновь улегся на звенящую растянутыми пружинами железную койку, а Иван куда-то убежал. Вернулся он через час и приказал немедленно собираться. И вот они уже летят на крохотном самолете вместе с пестрой компанией других пассажиров, среди которых старик-тувинец с перевязанной теплым платком щекой, курносая светловолосая молодуха-метиска с грудным ребенком на руках и дородная русская женщина со здоровенным гусаком в деревянной клетке. Сидя на деревянной скамье, Мишка то и дело поглядывал через плечо в иллюминатор. Под крылом низко летящего самолета проносились покрытые лесом горы, остроконечные, голые пики, синие глазки озер. Наконец «лайнер» резко пошел вниз, отчего пирожки с картошкой подступили к самому горлу, и прямо-таки упал на размокшее после дождя поле.
– Приехали, – объявил Иван. – Дальше придется передвигаться на подручных средствах.
Стоявшая на берегу бурной реки деревня оказалась большой и какой-то капитальной, что ли. Дома с крытыми дворами имели мощные, глухие ворота, высокие, капитальные заборы. Что происходило за этими заборами – оставалось тайной.
– Думаешь, здесь есть книги? – спросил Мишка у Ивана.
– Есть, скорее всего. Только к себе никто не пустит. Не доверяют приезжим. Идти нужно дальше, в тайгу… Там и народу поменьше, и сами люди попроще. Найдем знающего тропы и двинем.
Проводника удалось отыскать почти сразу же. В деревенской чайной Иван разговорился с белобрысым парнем по имени Фрол Сивков, представил себя и Гурфинкеля как ученых из Екатеринбурга, приехавших в эти места в этнографическую экспедицию. Поинтересовался: не знает ли Фрол подходящего человека, способного провести их в деревушки и заимки, стоящие на притоках Енисея.
– Дак я и есть, кто вам нужен, – тут же отрекомендовался парень. – И охотник, и рыбак, и следопыт. И лодка с мотором у меня имеется. Сколько положите?
Сговорились быстро. За день запаслись всем необходимым для хождений по тайге, закупили в местном сельпо провизию, амуницию, бензин для лодочного мотора, в последний раз переночевали в деревне, а утром отправились, как выразился Иван, «на маршрут».
Первая деревушка, куда они попали, стояла на взгорке над рекой и состояла всего из пяти домов. На берегу имелось несколько алюминиевых «казанок». Встретили их не то чтобы плохо, но весьма холодно. У первого же старичка, гревшегося на солнышке перед домом, Мишка нетерпеливо поинтересовался: имеются ли старинные книги.
– А вы кто? – в свою очередь, спросил дед.
– Ученые.
– Что-то не похожи.
– А на кого же мы похожи? – не отставал Мишка.
– На варнаков бродячих, – ничуть не смущаясь, заявил дед.
Иван стоял чуть поодаль и едва заметно усмехался.
Мишка слегка смутился и полез в карман за документами.
– Не нужны мне ваши бесовские бумаги, – отвел руку Мишки дед. – И книг у нас никаких нет. Ступайте своей дорогой.
Путешественники еще немного послонялись по деревушке, постучались в пару изб, но разговаривать с ними никто не желал, даже внутрь не пустили. Пришлось вновь возвращаться на берег.
– Ничего себе приемчик, – обескураженно произнес Мишка.
– А ты чего желал? Здравствуйте, пожалуйте… гости дорогие приехали. Кто же так начинает. А нет ли у вас книг старых? Ты же не дома. Там старая книга – зачастую ненужный хлам, оставшийся от умерших пращуров, а здесь почитаемая и веками оберегаемая от посторонних вещь. А ты – вынь да положь.
– Хорошо, в следующий раз говорить будешь сам, – охотно согласился Мишка.
Фрол завел мотор, и лодка понеслась вперед, подпрыгивая на бурунах быстрой речки. Через час пути по воде дорогу перегородили пороги. Вначале удавалось кое-как протискиваться между ними, но вскоре двигаться по реке стало вовсе невозможно. Пристали к берегу. Фрол выскочил из лодки и пошел вверх по берегу на разведку. Он вернулся минут через пятнадцать и сообщил, что пороги не длинные, однако по воде сквозь них не пройдешь, и придется тащить лодку по берегу. «Трудов на час», – сказал проводник. Однако, матерясь, тянули «казанку», а потом перетаскивали припасы все три часа. Потом решили перекусить, но аппетит отсутствовал, поскольку все порядком устали.
– Ну, что, идем дальше или ночуем здесь? – спросил Фрол.
– Только четыре. Рано еще. Едем дальше.
Сразу же за порогами начинался плес. Горная река текла меж отвесными гранитными стенами высотой в десятки метров. В некоторых местах они спускались прямо в воду, а в других отступали у берега, давая место зарослям смородины. Солнце начало клониться к закату, когда путешественники увидели на берегу, среди расступившихся скал, одинокий деревянный челн, а рядом сушившиеся на кольях рыбацкие сети. Едва заметная тропинка вела вверх.
– Здесь живет один… – сообщил Фрол. – Как бы сказать?.. Вроде святой. Идите познакомьтесь, а я на берегу останусь.
Вскоре тропинка привела к небольшой поляне. За нею изгородь, стожок сена, огород. В огороде копался старец, одетый лишь в исподнее. Увидев незнакомцев, он отложил тяпку и, не обращая на них никакого внимания, удалился в крохотный домик, вернее, сторожку, стоявшую на задах огорода.
– Ну вот, пообщались, – удрученно заметил Мишка.
– Погоди. Сейчас он вновь появится, – предположил Иван, и не ошибся.
Старец появился вновь, на этот раз облаченный в некое подобие монашеской сутаны черного цвета, отороченной красным кантом. Несмотря на загорелое, курносое лицо, по осанке и манере держаться выглядел он как выходец из минувших веков. При виде неизвестных людей старец не выразил ни удивления, ни испуга. Он вежливо поздоровался и поинтересовался: с чем пожаловали незнакомцы. При этом старец неопределенно усмехался. Иван решил не ходить вокруг да около и одновременно не проявлять излишней поспешности. Он сообщил, что является сотрудником Екатеринбургского палеографического центра Уральского отделения Академии наук России и прибыл в эти места для изучения археографических памятников, то есть древних книг, имеющихся у здешнего населения.
– А вот посмотрим, какие вы ученые, – не переставая усмехаться, заметил старец. – Пожалуйте в мои хоромы.
Домишко оказался совсем маленьким, точно игрушечным. Даже вход в него был сделан так, что приходилось нагибаться, прежде чем переступишь порог. Над дверью врезан небольшой восьмиконечный крест. Убранство же внутри оказалось и вовсе простым, даже убогим. Половину комнаты занимала печь с лежанкой, возле маленького окошка стоял стол, в одном из углов за занавеской угадывались стеллажи с книгами, в другом под многочисленными иконами теплился синий огонек лампадки. Хозяин откинул занавеску, и гости увидели струганые полки, уставленные десятками старинных томов.
– Нут-ка, братец, скажи, что сие есть такое? – старец снял с полки одну из книг и протянул Ивану.
Иван присел на табурет перед оконцем, положил книгу на стол, внимательно осмотрел переплет, украшенный орнаментом из переплетенных трав и вытесненной надписью «Книга глаголемая…», потом расстегнул медные застежки.
– Ага, «Псалтырь», – заключил он свои наблюдения. – Первая половина семнадцатого века. Издание Московского печатного двора.
– Верно, – одобрительно произнес старец. – А читать по-старому умеешь ли?
Иван прочитал несколько абзацев.
– Умеешь, – констатировал старец. – А нут-ка на эту глянь…
Вскоре хозяин удостоверился, что перед ним знающий человек, и завел с Иваном сугубо специфический разговор на тему: можно ли спорить с католиками по поводу исхождения Святого Духа, используя их же католические тексты. Вскоре они беседовали как давно и хорошо знающие друг друга специалисты-единомышленники. Мишка только диву давался. Он еще раз порадовался, что сделал правильный выбор, пригласив Ивана ехать с собой.
После недолгих уговоров старец пожертвовал «для науки» пару фолиантов.
Заночевали тут же, на берегу, а утром отправились дальше. Начало было положено.

За две недели скитаний по тайге приходилось встречаться с самыми разными людьми. Одни из них, в основном старики, великолепно разбирались в богословских вопросах, умели различить по одному виду переплета, из какой типографии, московской, львовской или пражской, вышла книга. Другие же, особенно те, кто помоложе, владели тонкостями книжной премудрости не так хорошо, а отдельные даже Священное Писание знали кое-как, но все они, как один, держались за древнее благочестие. Ни разу к искателям не подошел, не прокрался под покровом ночи ни один человек с предложением продать книги. Вначале это удивляло Гурфинкеля, по собственному опыту знавшего: в деревнях за бутылку можно сторговать все, что угодно. Но здесь, в медвежьей глуши, формировавшиеся веками моральные устои оставались незыблемы. К слову сказать, книг удалось раздобыть немного – штук восемь. И хотя в их руки перешли исключительно подлинники, причем одна книга оказалась даже рукописной, сами издания особой редкостью не являлись. В основном это были псалтыри, часословы и жития. И только в самом конце странствий искателям улыбнулась удача. На одной ветхой заимке одинокая схимница Манефа, такая же дряхлая, как и ее жилье, разговорившись с Иваном и вскоре оценившая его знания, сообщила, что верстах в двадцати от ее заимки в лесу стоит заброшенный скит, где имеются старые книги.
– Насельников в ем давненько нет, – рассказывала Манефа, – а книги, знать, остались. Последней черноризой  в ем была матушка Максимила, дак годков пять тому ко мне сюда пришла. Говорит: «Давеча сестрицу Аглаиду схоронила. Боле никого не осталось. Накрываться  то ноне не больно желают». Стали мы с ей вдвоем Богу молиться, дак прошлый год преставилась сердешная. Отошла в мир иной.
Манефа сообщила, как найти скит, однако объясняла путано, постоянно оправдываясь, что не бывала там лет тридцать и дорогу помнит плохо.
– Идите все вдоль ручья, против течения. Не сворачивайте. А где по воде прямо, если горки дорожку загородят. Так с камешка на камешек и, дай Господь, приползете.
На следующее утро стали собираться в дорогу. Фрол и на этот раз решил остаться у лодки. К ручью, впадавшему в речку, по которому прибыли сюда, вела едва заметная тропка. Она некоторое время петляла по изгибам берега, наконец, и вовсе пропала. Пришлось пробираться по давным-давно нехоженой земле. То и дело встречались прибрежные заросли лесной смородины и малины. Малина уже совсем поспела, и Иван на ходу срывал мелкие, пахучие ягоды.
Внезапно впереди послышался звук, напоминающий хрюканье свиньи, и треск. Странники в недоумении остановились.
– Вот черти, – сказал Мишка. – Сюда добрались.
– Кто?
– Да ягодники же. Малину собирают. А бабка говорила: никого на десятки верст нету.
– Мне кажется, это вовсе не ягодники…
Из зарослей послышалось сдержанное рычание, и над малиной возникла громадная медвежья башка. Маленькие злые глазки уставились на непрошеных гостей. Гурфинкель дрожащими руками уже рвал с плеча двустволку.
– Погоди, – остановил его Иван, отведя в сторону ствол. – Не нужно стрельбы. Отступай потихонечку назад, только не поворачивайся к нему спиной.
Медведь вновь утробно зарычал в их сторону, но с места не сдвинулся, по-видимому, не считая парочку серьезными врагами. Казанджий и Гурфинкель медленно, стараясь не делать резких движений, спустились к самому берегу, перешли по воде на противоположную сторону и вновь остановились напротив зарослей малины. На этот раз медведь не отреагировал на них. Он спокойно лакомился сладкой ягодой.
– Уф! – выдохнул Мишка. – А я-то, дурень, выпалить хотел. А чем стрелять собирался… – Он вытащил из ствола патрон с нарисованной на пыже пятеркой. – Утиной дробью! Вот делов-то, наверное, было бы…
Шли еще часа два, но зверей больше не встречали. Тайга делалась все глуше и угрюмее. Солнце едва пробивалось сквозь кроны мощных елей и лиственниц. Да и идти становилось все тяжелее. Берег ручья состоял из валунов, по которым нужно было прыгать. Брести по воде оказалось еще неудобнее, поскольку перекаты сменялись довольно глубокими омутами. Оставался лес. Они так и сделали. Шли еще с час, пока окончательно не выдохлись.
– Привал, – заявил Иван, в очередной раз споткнувшись о вылезший из земли корень.
Нашли на берегу укромный уголок меж двух валунов, развели костерок, вскипятили чайку.
– Думаешь, далеко еще топать? – спросил Мишка.
– Бабка сказала: до скита верст двадцать. Мы прошли примерно половину; значит еще часа четыре в лучшем случае.
– В лучшем случае – это значит все шесть. Я, честно говоря, умаялся. Давай заночуем здесь.
– Мысль здравая. Можно рыбки наловить, ушицы сварганить…
Не долго думая, Иван срезал с прибрежного куста длинный прут, привязал к нему леску, уселся на валун и закинул в воду наживку в виде искусственной мухи. Клюнуло почти сразу же. За час он натаскал с десяток небольших хариусов. Мишка почистил пару картофелин и головку лука, достал из рюкзака горсть риса. Тут же была сварена уха, оказавшаяся столь вкусной, что котелок был вычерпан до дна.
– Хорошо, отлично, – констатировал Мишка, развалившись на спальном мешке и поглаживая рукой волосатый живот. – Вот ради чего я и отправился в эту глушь.
– Чтобы поесть уху из хариусов, не нужно было тащиться в такую даль. Отъехал от Свердловска километров тридцать, и, пожалуйста, те же горные речушки, тот же хариус.
– Так-то так, но там народу много. Под каждым кустом тачка стоит. А тут простор… Я понимаю этих кержаков, которые тут живут. Здешняя природа сама располагает к богоискательству, к истовой, бескомпромиссной вере.
– Ну, понес… – Иван хмыкнул. – При чем тут природа? Оставалось ли у них время любоваться роскошными видами? Нет, дорогой. Нужно было выживать. А выжить помогала только работа. Ежедневная, тяжелая… Ты прикинь. Вот приехал в эти края новосел. Нужно дом какой-никакой построить, пашенку, хоть самую маленькую, распахать… Да хотя бы место под огород. А это тяжелейший труд. Раскорчевать участок, вспахать его, удобрить… Хлопот не оберешься.
– Зачем обязательно заниматься хлебопашеством, – возразил Мишка. – Рядом лес, река… Всегда можно добыть мяса и рыбы.
– Мясо и рыба – хорошо. Но как без хлеба? Никак!
– Ладно, верю на слово. Но все равно, что бы ты ни говорил: природа – сама по себе храм. Не всю же жизнь они пахали. Да и во время работы поднимет мужик голову, оглядится, а вокруг такая красота…
– …И ни помещика рядом, ни сборщика податей, ни никонианского попа, – продолжил мысль Иван.
– Вот только я не въезжаю, – продолжал вслух размышлять Гурфинкель, – как это можно одному в лесной глуши обитать? Ладно, когда несколько семей или, там, монахов… А эта бабка, о которой рассказывала Манефа, ведь одна в тайге мыкалась. Летом еще ничего, а зимой?
– Вера питала.
– При чем тут вера?! Верой сыт не будешь.
– Кто знает.
– Ерунда. Не понимаю я…
Иван промолчал.
– Нет, ты ответь… объясни, если можешь? – не отставал Мишка.
– Вот для тебя, что главное? – спросил Иван.
– Главное… Не знаю даже.
– Подумай.
– Ну… допустим, деньги.
– Ой ли?
– Ты прав. Не деньги, конечно. Но они играют большую роль в создании комфорта, уюта. Решают множество вопросов.
– Значит, деньги только инструмент.
– Пускай так.
– Инструмент для сытой, спокойной жизни. Но ведь деньги можно заработать каким-нибудь менее хлопотным делом, и закон не требуется нарушать.
– А я и не нарушаю.
– Нарушаешь, нарушаешь… Сам это знаешь. И рано или поздно сядешь.
– Не каркай, пожалуйста.
– Значит, твое нынешнее занятие устраивает тебя не только потому, что приносит доход.
– Ты понимаешь: есть в этом нечто… Во-первых, сам процесс поиска. Встречаешься с разными людьми…
– И дуришь их.
– Бывает, и дуришь. Но не это основное… – Мишка замолчал и задумался. – Наверное… Наверное, главное в том, что я получаю некое удовлетворение от своего занятия.
– А вот скажи, ты в Бога веришь?
– В Бога?! Скорее нет, чем да. Допускаю, возможно, есть что-то такое… – Мишка плавно взмахнул рукой. – Но… А ты, неужели веришь?
Иван пожал плечами:
– Нахожусь примерно на твоих позициях. А вот здешние люди верят. А вера, по пословице, горами движет. Поэтому для них не существует иного выбора, чем этот. И в том, что можно жить в глухой тайге вдали от людей, у них сомненья нет. Верой своей они тверды.

Утро выдалось хмурым и прохладным. Из почти касавшихся земли клокастых туч сеял мелкий дождик. Костер разжигать не стали. Позавтракали подсохшим хлебом и соленым салом, запили скромную снедь чаем из термоса и двинулись дальше. Дорогой все больше молчали, только раз Мишка, видно, пытаясь настроиться на более веселый лад, затянул дурацкую песню про «тара, туру туристов», но скоро бросил орать, подавленный сумраком тайги. Под высоченными елями было почти темно. Стояла абсолютная тишина. Даже обычного посвистывания ветра в хвое не слышно. Лишь иной раз пистолетным выстрелом хрустнет под сапогом сухая ветка. И все. Вновь кладбищенское безмолвие. Первым не выдержал Мишка.
– Жутко как-то делается, – напряженным голосом заметил он.
– Почему жутко?
– Не знаю даже… Оторопь охватывает. За каждым стволом мерещится.
– А ты крестись.
– Да ладно тебе… Все хиханьки да хаханьки. А если он из-за дерева покажется?
– Кто он?
– Ну, не знаю… Леший какой-нибудь.
– А что. Вполне возможно. Вижу, вижу!.. Вон, впереди кто-то стоит.
– Кончай жуть нагонять! И так страшно. Где, к черту, этот проклятый скит?
– Ты нечистого не к месту поминаешь, – хмыкнул Иван.
– Да, верно… С языка нечаянно сорвалось. – Мишка неумело перекрестился.
– А говорил: не веруешь, – захохотал Иван.
– Не то что бы совсем не верю… А так…
Где-то впереди, за деревьями, раздался громкий неприятный звук, будто кто-то продудел в берестяную трубу.
– Что это?! – всполошился Мишка.
– Понятно что, вернее, кто. Леший. Его голос.
– Скажешь тоже. Леших не бывает. И прекращай меня заводить. Шагай лучше побыстрее.
Звук повторился. На этот раз он раздался где-то совсем рядом, метрах в десяти, и был еще громче и противнее, чем в первый раз.
Мишка остановился, зажмурился и зажал уши. Иван снял с плеча ружье и выстрелил в воздух. Мишка вздрогнул и упал на четвереньки.
– Вставай, чего разлегся! – прикрикнул на него товарищ, стараясь хотя бы таким образом приободрить. Тот открыл глаза, непонимающе огляделся, потом упер взгляд в Ивана.
– Где он? Ты его убил?
– Да кого его? Вокруг ни души. И чего ты испугался?
– Да не испугался я! По ушам ударило…
– Как это по ушам? А почему меня не ударило?
– Уж не знаю. Словно кнутом хлестнуло.
Иван в сомнении смотрел на товарища, не зная, верить или нет. Но, похоже, Мишка говорил правду. Из раковины правого уха, ближнего к источнику звука, выкатилась капелька крови.
– Что это все-таки было? – стуча зубами, спросил Мишка.
– Не знаю. Возможно, и в самом деле леший нас пугает.
– А почему на тебя не подействовало?
– И я себе тот же вопрос задаю.
– Может, потому, что ты русский, а я еврей.
Иван засмеялся:
– При чем тут национальность? И я не чистокровный русский, и ты не чистокровный еврей. Думаешь: леший – антисемит?
– Я не крещеный…
– И я тоже. Нет, тут что-то другое.
– Я дальше не пойду.
– Да брось ты… Мы почти дошли.
– А если этот опять?..
– Он выстрела испугался и убежал, – как маленькому стал объяснять Мишке Иван.
Где-то вдалеке раздался злобный хохот. Мишка опять схватился за голову руками.
– Да, ушел он… Ушел!!! Я же сказал… Идем! – Иван взял товарища за руку и потащил за собой.
Больше их никто не пугал, но Мишка шел понуро, явно через силу. Он то и дело озирался и шарил глазами по стволам елей.
Брели по лесу еще с час. Вдруг тайга расступилась, и показалась небольшая полянка, а за ней дряхлая изгородь и ветхое строеньице с восьмиконечным крестом на коньке.
– Пришли, – сказал Иван. – А ты боялся.
– Ничего я не боялся. Что ты все травишь?!
– Ладно, ладно… Извиняюсь. Больше не буду. Не бери в голову…
Искатели сбросили с плеч рюкзаки, спальные мешки и осмотрелись. Все вокруг заросло невысоким подлеском. Даже у порога тянулась к небу небольшая березка.
– Давно не ступала сюда нога человека, – констатировал Иван. Он подошел к двери и толкнул ее. Дверь не поддавалась.
– Заперто, – заметил Мишка.
– Нет. Вряд ли. От кого тут запираться. Просто давно не открывали. – Иван что есть силы саданул в дверь сапогом. Домишко явственно зашатался, однако дверь не открывалась.
– Э-ге! – только и произнес Казанджий. – А теремок-то едва стоит.
Он взялся за кованое кольцо, приделанное к двери, и попытался повернуть его. Запор заскрежетал, дверь с жутким скрипом отворилась, и они вошли внутрь. Дневной свет, едва пробивавшийся через крохотное окно, кое-как освещал большую печь с просторной лежанкой, черный от времени стол, на котором покоилась одинокая деревянная миска, лавки по стенам, домотканые половики, ушат, как видно, для воды. Один из углов был занят большим иконостасом, под которым висела лампадка. В следующем углу стояли полки с книгами. Углы были густо затянуты паутиной.
Мишка вышел на улицу, достал из рюкзака электрический фонарь и вернулся в скит. Луч света заметался по стенам, уперся в иконостас.
– Ничего так, – произнес Мишка тоном знатока после некоторого изучения. – Доски, говорю, неплохие. Весьма!
– Мы сюда не за иконами пришли, – оборвал его Иван.
– И их прихватим. А почему бы и нет? Кому они тут нужны? А иконки классные. На пару тысчонок потянут. Тысчонок баксов, говорю. Это навскидку. А при ближайшем рассмотрении…
– Дай-ка фонарь.
Яркий свет вырвал из мрака черные корешки. Томов на полках стояло штук пятнадцать. Иван наугад снял одну книгу, расстегнул застежки, осторожно открыл переплет, который при этом явственно затрещал.
– Ну, как? – спросил Мишка вглядываясь в яркую, сверкающую сусальным золотом заставку на первой странице. – Красотища-то какая!
– Рукописное Евангелие, – сообщил Иван. За бесстрастным голосом угадывалось волнение. – Думаю, конец шестнадцатого века.
– Ого! Вот это да! А остальные?..
Новые тома были сняты с полок. Вскоре выяснилось, что перед ними поистине клад. Здесь имелись книги из типографий Ивана Федорова и Франциска Скорины, издания Московского печатного двора, рукописные «Четьи Минеи» начала шестнадцатого века.
«Житие и подвизи святого благоверного князя Александра Невского чудотворца», – по складам прочитал Иван.
– Неплохая подборка, – заключил он. – Одна эта книга «Житие Александра Невского», – он щелкнул по потрескавшейся коже переплета, – весит больше, чем все наши прошлые приобретения.
– Весит, в смысле стоит? – с интересом спросил Мишка.
– Весит, в смысле научном. Ну и стоит, конечно…
– Клондайк! – завопил Мишка, – Голконда! Да еще иконки!
– Нет, дорогой, – одернул его Иван. – Иконы мы брать не будем.
– Как это не будем?! Почему?!
– Но ведь мы не за ними шли. Наша цель – книги.
– Согласен. Но попались. Ведь они ничьи. Сгниют здесь. Ты же ученый. Должен понимать, что подобные вещи должны быть сохранены. Это же исторические реликвии, да к тому же памятники культуры. Им место в музее.
– Ты что же, для музея их отсюда потащишь.
– А почему бы и нет.
– Не надо! Продашь, и дело с концом.
– Даже если и продам, все равно они будут оценены знатоками и сохранены, а не сгниют в этой утлой хижине. А возможно, и в музей попадут… Или в церковь.
– Так книги тебе церковники заказали?
– И они в том числе.
– И тем не менее иконы я не потащу.
– Хорошо, хорошо. Потащу я… А ты – книги.
– Дело не в том, кто что потащит. Иконы выносить отсюда не дам.
– Что значит: не дам?! Ты только посмотри на них. Вон та «Праздники», как минимум, «семнажка», а «мамка» ?.. «Мамка» вообще что-то невероятное. Она одна тянет на тысячу баксов.
– Стяжатель! Не потому ли тебя по ушам хлестнула дудка лешего. А понесем отсюда иконы, он вообще нас задавит.
– Ты думаешь?
– Желаешь проверить?
– Нет, нет! – поспешно произнес Мишка. – Но, с другой стороны… Почему книги можно, а иконы нельзя?
– На книги мы получили разрешение.
– От кого? От Манефы, что ли.
– Ты дурак или прикидываешься? Неужели тебе не ясно, что тут про все знают. Возьмем мы иконы, и если даже вынесем их из лесу, то все равно, далеко с ними не уедем.
– Что ты имеешь в виду?
– Отберут. И книги отберут.
– С какой стати?
– Да с такой. Я же тебе толкую: мы под постоянным присмотром.
– Ну, ты и свистун! Под каким присмотром?! Кто за нами следит?!
– А ты не догадываешься?
– Это Фрол, что ли? Чушь! Обычный деревенский парняга…
– Обычный-то обычный…
– Не верю.
– Ты и в леших до сего дня не верил.
– Да кончай ты с этими лешими! Надоело!
– Смотри, какой ты вдруг храбрый сделался. Нет, Мишенька, не все так просто. Нам и скит этот указали, потому как верят, что мы – ученые. И находимся здесь с благими намерениями.
– Нет, погоди. Вот ты про Фрола начал… Неужели ты и в самом деле думаешь: парень подсадной?
– И не сомневаюсь. Поэтому думаю, для твоей же безопасности ограничимся книгами. А то, мало ли… В здешних местах, как говорится, «тайга – закон, медведь – прокурор». А за иконами ты в другой раз сюда приедешь. Если, конечно, не побоишься.
– Х-м… А может, ты и прав. – Мишка задумался. – Про Фрола ты ловко ввернул. Хотя я и не верю, но… Sapienti sat – умному достаточно. Всех денег не заработаешь. И даже «мамку» взять нельзя?
– Нельзя!

3

На днях городское кладбище (старое) Верхнеоральска стало ареной весьма странных событий.
В тот момент, о котором идет речь, на нем хоронили личность хорошо известную в определенных кругах нашего города, а именно Анатолия К. Этот гражданин вел антиобщественный образ жизни, не работал, а, что называется, «шаромыжничал», то есть в компании себе подобных с утра до вечера употреблял алкогольные напитки. Во время одного из подобных возлияний он и скоропостижно скончался от сердечной недостаточности. Так, во всяком случае, записано в свидетельстве о смерти. Покойник всю вторую половину дня и следующую ночь пролежал в городском морге, а на следующий день его должны были захоронить на старом кладбище. И вот во время похорон произошло следующее. Если читатели еще не забыли, в тот день на город обрушился сильный ливень (выпало две месячные нормы осадков). Во время грозы молния, по словам очевидцев, ударила прямо в гроб, где находился Анатолий К. От прямого попадания электрического разряда огромной мощности Анатолий К. якобы и пришел в себя. Нужно заметить, что в отношении трупа Анатолия К. вскрытие не производилось, поскольку факт смерти, по словам заместителя заведующего городской больницей А.И. Сафронова, был установлен со всей очевидностью (полное отсутствие пульса, трупное окоченение, зрачки глаз на свет не реагировали). Тем не менее Анатолий К. ожил и прямо с кладбища на собственных ногах отправился домой.
Однако по городу тотчас поползли фантастические слухи, будто Анатолий К. был оживлен одним из присутствующих на похоронах.
Конечно, тот факт, что вскрытие не проведено,  говорит, по меньшей мере, о халатности наших эскулапов. Но тут встает вопрос: а если бы оно все же было проведено?.. Как бы там ни было, Анатолий К. на сегодняшний день жив. Как нам удалось установить, в медицинские учреждения города он больше не обращался. А вот встретиться с ним нам не удалось. И он, и его мать категорически отказываются от общения с прессой. Можно только констатировать, что сегодня у домика, в котором проживает семейство К., необычайно многолюдно. 
Материал под заголовком «Так жив или мертв?» опубликован в верхнеоральской газете
«Степные просторы»

И ведь не соврала местная пресса. Еще совсем недавно Толик Картошкин, пребывавший в звании покойника, покинул старое кладбище на собственных ногах. Правда, его бережно поддерживали под руки верные адьютанты, близнецы Славка и Валька. И шел он, словно слепой. Но факт остается фактом: покойник ожил!
Процессия возвращалась в город под проливным дождем. Вода струилась по лицу Картошкина, и оно на глазах приобретало нормальный вид. Исчезали фиолетовые пятна, которые сменила мертвенная бледность, но и она скоро прошла, уступив место нормальному цвету лица хронического алкоголика. Глаза бывшего покойника открылись, и хотя поначалу смотрели на мир совершенно бессмысленно, но постепенно и они пришли в норму. В них появилось выражение, очень похожее на испуг. Толик вдруг издал нечеловеческий вопль, колени его подогнулись, но близнецы не дали ему упасть, а заботливо поддержали за локотки и повлекли дальше.
За ними плелась Дарья Петровна Картошкина. Мамаша Толика совсем ополоумела. С одной стороны, то, что ее ненаглядный сыночек оказался жив, наполняло материнское сердце несказанной радостью, но с другой, как ей казалось, все вновь покатится по-старому. И это обстоятельство заставляло душу сжиматься в горькой тоске. Еще полчаса назад она думала: наконец-то ее ненаглядный Толечка сам отмучился и ей позволил отмучиться, а теперь… Теперь сам черт не разберет, как их жизнь сложится дальше.
Редкие прохожие, попадавшиеся им навстречу, увидев странное шествие, разевали рты, выпучивали глаза и замирали на месте, как соляные столбы. Воскрешение покойников было для жителей Верхнеоральска пока еще в новинку.
Процессия приблизилась к дому Картошкиных. Перед крыльцом стояли человек пять. Это были недавние собутыльники Толика, пришедшие на поминки. Узрев своего предводителя пусть не в добром здравии, но, во всяком случае, живым, двое или трое со страху бросились бежать, а те, что остались, потребовали у близнецов объяснений. На бывшего усопшего они старались не смотреть.
Компания вошла в дом, и народ расселся перед древним круглым столом, покоившимся на массивной, словно слоновья нога, лапе. На столе стояли несколько бутылок неизменного «Кавказа», приготовленных для поминок, корытце с винегретом и блюдо с нарезанным хлебом. Толик тоже сидел за столом, но молчал. Присутствовал и хиппообразный Шурик.
– Давайте помянем, – невпопад произнес один из присутствующих, берясь за бутылку.
– Ты чего, придурок?! – одернул наглеца Славка. – Он же не умер.
– И хорошо, и отлично, – нашелся «придурок». – Тогда выпьем за воскресение.
– Я сей минут картошечки принесу, – сообщила Дарья Петровна. – Картошечка у меня в духовке…
Вино разлили по стаканам, один придвинули к Толику, но тот безучастно смотрел перед собой, не обращая ни малейшего внимания на любимый напиток.
– Ты чего, Толян? Давай за второе рождение!
– Нет, братцы, – впервые подал голос «новорожденный», – я пить не буду.
– Чего это вдруг?
– А то. Все! Я свое выпил!
– И мы не будем, – неожиданно заявили близнецы.
– А вы-то с какой стати? – Изумился тот, которого чуть раньше назвали придурком. – Из солидарности, что ли?
– Наше дело, – в один голос отозвалась сладкая парочка.
– А ты, парень?.. – обратился «придурок» к Шурику. – Может, и ты не будешь? Да ты, собственно, кто? Родственник? Что-то я тебя в первый раз вижу.
– Кончай орать и указывать в моем доме! – неожиданно рявкнул Толик, демонстрируя свой обычный норов. – Хочешь жрать – жри, а мы не желаем! И не лезь, сука, с расспросами, а то мигом вылетишь.
– Ах, ты так! – взвился «придурок». – Понты гонишь?! Подумаешь, ожил он! Видали мы таких оживальщиков!
– А ну-ка, ребята, – обратился Картошкин к близнецам, – выкиньте его отсюда к такой-то матери.
– Ладно, ладно, уберите «грабли», сам уйду, – сказал «придурок», поспешно опорожнил стакан и поднялся из-за стола. – Пойдем, Витька, – обратился он к своему напарнику. – Тут одни чокнутые собрались. Ожил он!.. Жрать меньше надо!
После того как посторонние были удалены, Толик выключил электричество, зажег свечу, поставил ее посредине стола и произнес таинственным шопотом:
– Теперь я могу довериться вам, Слава и Валя, и вам, мамаша, и рассказать, что же со мной произошло. Так слушайте же, друзья. Помните, как пили в скверике?.. – Славка и Валька яростно затрясли головами, точно взнузданные лошади. – Потом я упал… И вот вижу себя лежащим посреди кустов, у этого памятника красноармейцам. Вижу, а сказать ничего не могу, потому как помер. На самом деле помер! Вы не смейтесь, – добавил он с вызовом, хотя никто и не думал смеяться. – Полетал я, значится, кругами, вокруг себя лежащего. Потом вы с этой врачихой прибежали… И вот, чувствую я, словно меня тащит. Вроде как на речке течением. В водоворот затягивает. И стало мне тут так муторно, что и сказать нельзя. Как с самого большого бодуна, только в тысячу раз сильнее. Вижу – все! Приехал! Нет мне больше места на земле! Значит, затянуло в воронку и тащит неведомо куда. Лечу. Кругом звездочки и планеты, но смутно так, как сквозь грязное стекло. И вот, наконец, попадаю в некое место, не могу в точности его описать. Но не Земля! Стою, значит, и вроде жду. Словно кто-то должен появиться. И точно. Вдруг рядом со мной возникают другие люди. И все знакомые… И батя… и тетка… Николай Семенович, помните, директором школы был. Хороший такой мужик. Ну, привет, привет… Спрашивают: ты чего тут? Не знаю, говорю. Умер, наверное. Рано тебе сюда, отвечают. Я развожу руками, вам, конечно, виднее, но суть остается сутью. Я тут, а не дома. Тогда батя спрашивает: пьешь, сынок? Пью. Эх, ты, только и сказал. Так мне гадко стало… Словами не выразить. И все, кто там был, смотрят на меня и молча головами качают. Мол, что же ты, Толик, опустился до самого дна? Что же теперь будет? Спрашиваю у бати. А он отвечает: отправляйся-ка ты назад, не время еще… Не пей. И есть около тебя один человек. Вот его слушайся во всем, тогда в рай попадешь, а пока назад вертайся. Нечего тебе тут делать. И меня после батиных слов назад понесло. Очнулся я на кладбище.
– Что же это за человек? – с любопытством спросила Дарья Петровна.
– А вот он, – и Толик указал на хиппи, безучастно сидевшего у стола.
Все безмолвно воззрились на Шурика.

Слух о том, что Картошкин вовсе не мертв, а скорее жив, дошел до местного горздравотдела следующим утром. Вначале заместитель главного врача Андрей Игоревич Сафронов в это просто не поверил.
– Своими глазами его видела! – завопила секретарша заместителя Марина. – Под руки с кладбища вели, как раз после ливня.
– Своими глазами, говоришь? – в сомнении произнес Андрей Игоревич.
– Вот как вас!
– Весьма странное обстоятельство. А ну-ка вызови ко мне Плацекину.
Толстая дама, та самая, которая пыталась оказать Толику первую помощь, явилась незамедлительно.
– Слышала?! – вместо приветствия спросил Андрей Игоревич.
– Вы про Картошкина? Да как не слыхать. В курсе я…
– И что скажешь? Ведь это именно ты констатировала смерть.
– А я и сейчас уверена. Парень был мертв на сто процентов. Ни пульса, ни других признаков жизни… Это в скверике, где он свалился. А потом я на него в морге глянула. Задубел, как мороженный судак. Он, считай, сутки в морге провалялся. Голый, при минусовой температуре. Кто же после такого в живых останется.
– Но ведь остался!
– Мало ли что? Бывает. Они, алкоголики то есть, страшно живучи. Организм проспиртован. А спирт, как известно, антифриз.
– Вот ты, Людмила Сергеевна, сама себе противоречишь. То как судак… то антифриз! Так не бывает. Справку о смерти ты подписала.
– Ну и что? Ну и подписала!
– Неприятности могут возникнуть.
– Это какие же?
– Дойдет до прессы. Раструбят. Потом оргвыводы. Начальство на ковер вызовет. Главный-то в отпуске; я за него… Значит, меня. Вскрытие сделано не было, опять же. Человека чуть заживо не похоронили. Ты представляешь, чем это пахнет?!
– Да лучше бы уж похоронили! – в сердцах бросила Людмила Сергеевна, негодующе затрещав чрезмерно накрахмаленным халатом, и утерла пот с широкого лба.
– Что ты, что ты! – замахал руками зам.
– Толку от этого пьяницы. А теперь вот неприятности.
– Ты бы к нему съездила, – осторожно предложил Андрей Игоревич.
– К кому? К Картошкину, что ли? С какой стати?
– Во-первых, извиниться нужно, ну и вообще.
– Извиниться?! За что?! Интересное дело! Вот приеду я к этому воскресшему и скажу: «Ты уж меня извини, Картошкин, что в мертвые тебя записала…»
– Вот-вот… Именно так и нужно сказать. И справку о смерти забрать у него. Без справки все будет шито-крыто. Никто нас ни в чем не обвинит.
Людмила Сергеевна пожала плечами, халат вновь угрожающе затрещал.
– Ладно, – сказала она после некоторого молчания. – Сейчас и отправлюсь.

«Скорая помощь» остановилась перед домиком, в котором проживал Толик. У калитки болтались два-три человека, но во двор заходить не решались. Увидев вышедшую из машины Плацекину, они почтительно расступились.
– Дома? – не глядя на праздную публику, спросила та.
Любопытствующие дружно закивали.
Людмила Сергеевна твердой рукой отворила калитку и, взойдя на ветхое крыльцо, требовательно постучалась.
Отворили почти сразу, слово ждали. На пороге возникла Дарья Петровна.
– Где он? – поздоровавшись, требовательно спросила Плацекина.
– Проходите, Людмила Сергеевна, – засуетилась мамаша. В присутствии врачихи она вдруг почувствовала некое смущение, словно была перед той в чем-то виновата.
Плацекина вошла в комнату, где за столом сидели наши знакомцы и завтракали. Перед ними стояла большая миска с дымящейся картошкой, чашка с соленой капустой, банка с домашней сметаной и вареные яйца на тарелке.
– Приятного аппетита, – сказала Плацекина и тут же уставилась на медленно жевавшего Толика. Тот явно был жив.
– Как же так, Картошкин?! – с ходу перешла в наступление женщина в белом халате. – Я думала – ты умер…
– Было такое дело, – прожевав, равнодушно сообщил Толик.
– Знаю, что было. А ты, оказывается, мастер прикидываться. Вот уж не ожидала! Сумел меня обмануть, врача с двадцатилетним стажем. Вот только не пойму, зачем это тебе нужно?
– Он никого и не собирался обманывать, – вступил в разговор Славка.
– Не собирался, – подтвердил Валька.
– Он и вправду помер, – сказал Славка. – Ты же сама видела.
– А чего это ты мне тычешь?! – разозлилась Людмила Сергеевна. – Я с тобой, что ли, разговариваю?! Кстати, это, кажется, ты притащил меня к мнимому покойнику. Вот и прекрасно. Отвечать будете вместе.
– За что отвечать? – с легкой угрозой в голосе поинтересовался Толик. – Я и вправду помер.
– А теперь, выходит, ожил?
– Выходит так.
– Каким же образом? – ехидно спросила Людмила Сергеевна.
– Оживили меня.
– Вот еще новости. Интересно, кто?
– Я, – спокойно ответствовал джинсовый мужчина, доселе в разговор не вступавший.
Плацекина с удивлением воззрилась на него. Этого человека она видела в первый раз, и он ей определенно не нравился. Похож на бродягу из интеллигентов, вид неопрятный, видимо, такой же алкоголик, как и остальные присутствующие, а возможно, просто чокнутый.
В Верхнеоральске собственного сумасшедшего дома не имелось, больных отправляли в расположенный поблизости Соцгород.
– А вы, извините, кто? – осторожно спросила Плацекина. – Может быть, врач? Город у нас небольшой. Все, как говорится, на виду. Но вот вас я раньше никогда не встречала.
– Я здесь проездом. Зовут меня Александром Александровичем… Некоторые величают Шуриком.
– Очень приятно. Но все же, поясните, каким образом вы вернули к жизни гражданина Картошкина? Очень, знаете ли, интересно.
Людмила Сергеевна, нужно заметить, когда отправлялась к Картошкиным, никакого скандала устраивать не собиралась. Она просто хотела забрать свидетельство о смерти, а заодно взглянуть на Толика. Из любопытства. Однако женщина она была вспыльчивая. Тем более ее уже успело завести начальство. И тут этот… Оживитель чертов… Но пока она вела себя нормально.
– Как я его оживил? – переспросил Александр Александрович. – Очень, знаете ли, просто. С помощью наложения рук, – он поднял перед Плацекиной ладонь, словно в каком-то нелепом приветствии. – С одной стороны, все как будто элементарно, но на самом деле…
Тут Плацекина поняла – перед ней действительно душевнобольной. А подобную личность требовалось немедленно изолировать.
– …На самом деле все не так просто, – продолжал объяснения «джинсовый» идиот, но Людмила Сергеевна только делала вид, что слушала. В ее голове стремительно созревал план по обезвреживанию непонятного, но, очевидно, опасного субъекта. «Скорой помощью» управлял пожилой и щуплый шофер Ардальон Феклистыч. Вряд ли он способен в одиночку скрутить этого типа. Значит, нужно обратиться в милицию. А обратиться у Людмилы Сергеевны было к кому. Ее собственный муж являлся заместителем начальника горотдела, а в настоящий момент исполнял обязанности начальника. Вот к его-то помощи и решила прибегнуть энергичная медичка.
Михаил Кузьмич Плацекин, такой же плотный, краснолицый и широколобый, был похож на супругу, как еж на ежиху. На людей смотрел исподлобья, и всегда с подозрением. Единственным существом, при взгляде на которое взор майора терял профессиональную остроту и наполнялся водицей умиления, была его дочь – шестнадцатилетняя Даша. Ее майор обожал, видя в дочери как бы неземное существо. Супругу же свою Михаил Кузьмич откровенно побаивался и повиновался ей беспрекословно.
Людмила Сергеевна не дослушала разглагольствований странного субъекта о том, как он оживляет людей, повернулась и стремглав покинула картошкинское обиталище.
– Давай в горотдел, Феклистыч! – скомандовала она шоферу «Скорой помощи».
Муженек оказался на месте. Он сидел в своем провонявшем табачным дымом кабинете напротив вентилятора, рукой придерживая норовившие разлететься бумаги. Увидев жену, он немного удивился, поскольку ее посещения сего присутственного места случались крайне редко.
– Слышал про Картошкина? – с порога поинтересовалась супруга.
– А? Ну да. Вот в сводке только что прочитал. Поверить не могу. Бред какой-то… Хотя эта пьянь и не так прикинуться может.
– Ты вот что, Миша… Дай-ка команду, чтобы туда съездили и арестовали одного человека.
– Куда съездили, кого арестовали?
– Да к Картошкину. А арестовать нужно подозрительного мужика. Зовут Александром Александровичем…
– Это кто же такой?
– А черт его знает! Думаю, душевнобольной. Утверждает, что оживил Картошкина.
– Вот даже как?! – Плацекин засмеялся. – Он, что же, колдун, типа покойного Лонго?
– Не до шуток, Миша. Факт смерти Картошкина установила я. И свидетельство о смерти выписала тоже я.
– И что?
– А то! Шум может начаться. В газете напишут. Сафронов и так уже с меня «стружку снимал». Как, мол, могла… опытный врач… и все такое.
– Ну а этот Александр Александрович, он кто такой?
– Я его не знаю. Похоже, не местный. Но явно у него «не все дома». Вот и пошли своих орлов, пускай проверят документы, а потом под каким-нибудь предлогом арестуют и закроют в каталажку. Если этот мужик действительно сумасшедший, тогда с меня взятки гладки. Налицо проявление невроза или чего-то вроде этого.
Не совсем уловивший логические построения своей супруги, Плацекин поинтересовался:
– Может быть, и Картошкина прихватить?
– Нет, его пока не трогай. Там еще эти близнецы…
– Семякины?
– Они самые.
– Х-м. Вся бражка в сборе.
– Вот-вот. Но они опасности не представляют, а вот этот мужик…
Если бы только Людмила Сергеевна Плацекина могла предположить дальнейшее развитие событий, она бы не стала науськивать мужа на неизвестного ей гражданина.

Через пятнадцать минут со двора городского управления милиции выехал «газик», в котором находилось трое стражей правопорядка в звании сержантов. Они получили команду отправиться в дом к Картошкину и забрать находившегося там человека в джинсовом костюме, называющего себя Александром Александровичем.
На этот раз возле картошкинского подворья слонялось гораздо больше людей, чем во время приезда «Скорой помощи». Увидев милицию, они загомонили, не понимая, что те собираются делать.
Растолкав праздношатающихся, сержанты проследовали в дом, отодвинули могучими плечами Дарью Петровну, путавшуюся у них под ногами, и вошли в комнату. Завтрак давно закончился. Теперь присутствующие сидели на продавленном диване, а некоторые просто на полу и таращились в экран черно-белого телевизора, на котором беззвучно скакали мультяшные персонажи. Увидев милиционеров, они оторвали взгляды от экрана и молча уставились на них. Некоторое время и те и другие разглядывали друг друга, словно видели в первый раз, наконец, один из стражей порядка хмуро поинтересовался:
– Кто здесь Александр Александрович?
– Я, – сообщил гражданин в джинсовом костюме.
– Документики покажите.
– Зачем вам его документы? – вступил в разговор Толик Картошкин. – И по какому праву вы ворвались ко мне в дом?
– Ты помолчи, – миролюбиво произнес тот милиционер, который потребовал показать документы.
– Что значит: помолчи?! Тут я хозяин!
– Ну и хозяйствуй себе на здоровье. А в разговор не встревай. Мы ведь тебя не трогаем… Пока, – многозначительно произнес милиционер.
– У меня нет документов, – безразлично сообщил джинсовый, тем самым прервав перепалку.
– Как это нет?! – преувеличенно изумился страж порядка. – Так быть не должно. В нашей стране документ должен иметься у каждого, чтобы, когда его попросят предъявить, он тут же и предъявил…
– Отстаньте от человека! – закричал Толик. Близнецы дружно закивали, подтверждая: от человека нужно отстать.
Но милиционеры, увы, не вняли благоразумным пожеланиям.
– В таком случае вам придется проехать с нами, – заявил тот, что требовал документы.
Джинсовый спокойно поднялся.
– Вот и замечательно, – облегченно сказал милиционер, который предвидел попытку сопротивления властям. – Топай вперед.
– Эй, вы, быки позорные! – завопил Толик. – Куда поволокли хорошего человека?
– Заткнись, урод, а то и тебя следом, – заметил доселе молчавший милиционер и выразительно потряс перед лицом Толика наручниками.
Все вышли из дома во двор, а тут уже их поджидали зеваки, пришедшие посмотреть на ожившего Толика и его избавителя, молва о котором успела разлететься по городу со скоростью телеграммы. При виде Картошкина, а особенно малого в джинсовой униформе, собравшиеся загудели.
– Видите! – заорал Толик. – Хорошего человека забирают ни за что. Ничего плохого он никому не сделал, наоборот, только хорошее.
– Что, что хорошее?! – закричали собравшиеся. – Скажи нам?!
– Меня оживил, например.
Милиционеры, пробиравшиеся сквозь толпу, весело захихикали.
– Происходит форменный произвол! – продолжал вопить Толик. – Главное, не говорят, по какой причине забирают!
– У него документов не имеется, – отозвался старший милиционер.
– И что из того?! Забыл человек паспорт дома… И поэтому его нужно волочь в мусарню? А ведь в нашем государстве нынче демократия. Права не имеете!
– Вот я тебе сейчас покажу «демократию», – произнес милиционер и замахнулся дубинкой.
– Не имеешь права, гад! – не сдавался Картошкин. – Раньше нас душили, и теперь душат! Что хотят, то и делают!
– Шагай живей! – зло прошептал человеку в джинсовом костюме милиционер, хотя тот шел самым обычным шагом, и толкнул его в спину.
– Ах ты, падло!!! – увидев, как обращаются с его спасителем, заорал Толик. – Бей их гадов!!!
Близнецы, словно дождавшись команды, разом бросились в бой. Еще два-три человека последовали их примеру, но остальные зрители, среди которых были женщины и старики, активности не проявили, однако и тех сил, что вступили в сражение, оказалось достаточно, чтобы наподдать милиционерам. Им съездили по физиономиям, сбили фуражки, а с одного сорвали сержантские погоны. Между тем джинсовый без посторонней помощи сел в «газик», и теперь из окна любовался битвой. Скоро в машину заскочили едва отбившиеся от толпы стражи правопорядка. Увидев, что тот, кого они должны забрать, уже тут, старший милиционер со злости занес увесистый кулак, но не ударил, а только выматерился.
Через пять минут машина была уже во дворе управления.
– Так-так, – неопределенно произнес майор Плацекин, с интересом разглядывая человека в джинсовом костюме, которого ввели к нему в кабинет. Потом он оглядел своих растерзанных сотрудников. – Он, что ли, вас?..
– Нет. Это его друзья… – отозвался самый разговорчивый из милиционеров. – Протестовали против задержания.
– А вы, что же?
– Их там много, – потупился милиционер. – Целая толпа.
– Вот даже как! Ну, ладно. Позже с вами разберемся. А пока приведите себя в надлежащий вид. – И когда подчиненные понуро удалились, обратился к джинсовому: – Присаживайтесь, гражданин.
И когда тот опустился на обшарпанный стул, доброжелательно поинтересовался:
– А позвольте узнать ваше имя-отчество?
– Александр Александрович, можно просто – Шурик, – охотно ответствовал джинсовый.
– А фамилия какая?
– Александров.
– Ага. Интересно. Александр Александрович Александров. Несколько утомительное словосочетание. Давайте я буду звать вас именно Шуриком.
Джинсовый пожал плечами, но промолчал.
– А документы, Шурик, у вас имеются?
– К сожалению, нет.
– Как же так?.. Непорядок. Ну, хорошо. Вы, собственно, кто? Насколько я понимаю, не местный. Городок наш маленький. Лица давно примелькались… А вот ваше я вижу в первый раз. В гости к кому-нибудь приехали?
– Да нет… – неопределенно пробормотал человек.
– Так как же вы оказались в нашем захолустье?
– Просто пришел.
– Вот это мило! Шли, шли… И пришли! Замечательно! И все же, кто вы такой, откуда родом? И, если не трудно, предъявите, пожалуйста, содержимое ваших карманов.
Шурик стал выворачивать карманы, но в них, кроме нескольких скомканных купюр, не имелось больше ничего. Майор взял деньги, пересчитал их и довольно улыбнулся:
– Сумма изрядная. Откуда?
Шурик вновь безмолвно пожал плечами.
– Смотреть мне в глаза! – вдруг неожиданно крикнул Плацекин. – Смотреть в глаза!!! Отвечай, откуда деньги?!
– Не знаю даже, – совершенно спокойно отозвался джинсовый.
– Нет, братец, так дело не пойдет. Документов у тебя нет, происхождение денег объяснить не можешь, кто ты, откуда – тоже не говоришь. К тому же тебя обвиняют… вернее, не то что бы обвиняют, но как бы утверждают, что ты… – Тут майор встретился с неподвижным взглядом джинсового Шурика, и мгновенная боль пронзила левую сторону груди. Он тяжело вздохнул, поднялся, открыл стоявший поодаль, на тумбочке, маленький холодильник, достал бутылку «Бон аквы», напился прямо из горлышка, проливая воду на форменную рубашку, потом вновь уселся в кресло, придвинул поближе вентилятор и только после этого продолжал допрос:
– …Вы будто бы оживили некоего Картошкина.
– Было такое дело, – охотно согласился джинсовый.
– Вы это серьезно?
– Вполне, – произнес Шурик с той равнодушной интонацией, словно ему приходилось оживлять умерших чуть ли не каждый день.
– Послушай, ты!.. – в грудину вновь кто-то вцепился костлявыми пальцами. – Чего вы мне голову морочите?! Вы кто, врач?
– Немного.
– Что значит немного. Врачом нельзя быть немного… или много! Врач, он и есть врач. Вот моя супруга, например…
– Ну, до ее размеров я пока еще не дорос, – иронически произнес Шурик, но Плацекин, в данный момент озабоченный собственным самочувствием, юмора не уловил.
– Сердечко пошаливает? – участливо спросил джинсовый.
– А?.. Типа того… Давит. Душно сегодня с утра, прямо дышать нечем. А, собственно, откуда вы знаете?!
– Тромб, – сообщил Шурик словно о чем-то само собой разумеющемся.
– В смысле?.. Что значит тромб?.. Ах, тромб!..
– Последствия сидячего образа жизни, пристрастия к жирной пище, пиву и водке.
– Да вам-то откуда это известно?!
– И очень скоро возникнут серьезные осложнения, а там и инфаркт не за горами, – продолжал вещать странный задержанный, – который, скорее всего, приведет вас к преждевременной смерти.
Майор посерел. Он почему-то поверил.
– Что же делать? – в отчаянии произнес он. Рука невольно потянулась к телефонной трубке.
– И жене зря собираетесь звонить, – сказал Шурик. – Ничем она вам не поможет, потому как некомпетентна. Училась в институте плохо. Еле-еле, на троечки. Вместо того чтобы штудировать гистологию, по кабакам шаталась, по танцулькам, развратничала…
Плацекин, соглашаясь, быстро-быстро закивал. Потом он, словно опомнившись, пристально всмотрелся в лицо джинсового Шурика.
По лицу того блуждала неясная улыбка, но не ехидная или насмешливая, а скорее сочувственная, однако майор уже пришел в себя и собрался с мыслями. Тут ему все стало ясно. Странный задержанный просто морочит ему голову. Он явно не глуп. Видно по лицу понял: заболело сердце. Вот и решил воспользоваться, чтобы втереться в доверие. А про Людку рассказал… Так и тут ничего секретного нет. Ясно, что в троечницах ходила. В противном случае не распределили бы в эту дыру. Однако тревога, зароненная в душу, полностью ее не покинула. Он вновь взглянул на задержанного.
– Вы не могли бы немного подождать в коридоре?
– Никаких проблем.
– А не сбежите?
– Куда же мне бежать? И зачем?
– Ну, мало ли… Все же я приставлю к вам сотрудника.
Шурик равнодушно кивнул, и через минуту его вывели из кабинета, а Плацекин поднял трубку и набрал номер жены.
– Ну, чего? – спросила та.
– Сердце что-то давит, – сообщил майор.
– Водки жрешь много. Давай по делу. Дома жаловаться будешь.
«Вот ведь сука», – злобно подумал Плацекин.
– Ну, привезли его, – отозвался он.
– Кто он такой?
– Документов при себе не имеет. Откуда явился, тоже не говорит.
– Так я и думала.
– Он мне сказал, что у меня тромб и скоро инфаркт хватит.
– Ты, Миша, вообще дурак. Нашел, кому верить.
– Но откуда он узнал, что сердце болит?
В трубке презрительно хмыкнули.
– И про тебя он все знает, – решил отквитаться майор. – Говорит: некомпетентна; в институте училась плохо, потому как блядовала.
– Так и сказал?!
– Ага.
– Ладно! Тут я у себя одну бумажонку нашла. Вроде как ориентировку. Два месяца назад из дурдома в Соцгороде сбежал больной. Я думаю: это он и есть.
– А приметы имеются?
– Да. Значит, так. Среднего роста. Он вроде среднего… Глаза карие. Карие и есть. Острижен наголо…
– А у этого длинные космы, – ввернул майор.
– Ну и что! За два месяца успели отрасти. Одет…
– Во что?
– В больничный халат.
– А на этом джинсовый костюм. И деньги у него при себе…
– Сколько?
– Тысчонок пять.
– Может, он – уголовный?
– Вряд ли. Не похож.
– Короче говоря, закрой его, а завтра утром отвезем в Соцгород, в психушку. Их ли он больной, или нет, там разберутся.
Плацекин положил трубку, хмыкнул, вызвал милиционера, охранявшего Шурика, и приказал препроводить того в камеру.

4

– Бунтоваться нонче вздумали.
– Как это?
– Да очень просто. Того парня, который Тольку Картошкина оживил, милиционеры прихватили. Ну и заперли, а Толька и его ребята давай народ мутить. Мол, нужно оживителя освобождать, и тако проче. Ну и подняли людишек. Двинулись те на милицию, давай орать, камни кидать… Начальник-то ихий, милицейский, напугался, ну и на попятную пошел… И что интересно: дочка милицейского начальника шумела больше всех.
Из разговора двух старушек на базаре

Обыватели Верхнеоральска никогда не отличались особой политической активностью. Революцию в семнадцатом встретили, словно так и должно быть. Гражданская война, бушевавшая тут же, на городских улицах, была делом пришлых людей. Шуму и гаму много, а пользы для горожанина средней руки никакого. Наоборот, вред один. Продуктов не стало, магазины позакрывались… Словом, не бытие, а страдание. Стоило ли ради такой жизни митинговать? При советской власти митинги и демонстрации проходили два раза в год: 1 мая и Седьмого ноября. И, опять же, обывателя на демонстрацию не затащишь. Жидкая колонна состояла в основном из школьников, учащихся ПТУ да тружеников села, присланных в город по разнарядке. Рухнула советская власть, но и это обстоятельство не заставило массы зашевелиться. Правда, отдельные энтузиасты вспомнили о своих предках – казаках. Организовали в Верхнеоральске отдел N-ского казачьего войска, пошили форму, нацепили погоны, шашки и самопальные ордена, заткнули за голенища сапог кожаные плеточки, да и дело с концом. Все эти самозваные хорунжие, сотники и есаулы так и остались для окружающих Петьками да Ваньками, бездельниками и пьяницами. «Ряженые», насмешливо говорили о них. Новые казачки стали бороться с таким к себе отношением и даже попытались навести порядок в собственных рядах, для острастки выпоров одного урядника, отличавшегося особым пристрастием к горячительным напиткам. Однако телесные наказания должного развития не получили, поскольку инициатор порки войсковой старшина Тимохин за самоуправство схлопотал два года условно.
Словом, верхнеоральцы жили за тесовыми заборами смирно и с оглядкой, с властями ссориться опасались, помня пословицу: «Не буди лихо, пока оно тихо». Тем страннее выглядели события, разыгравшиеся на заросших полынью и лебедой улицах на следующий день после задержания джинсового Шурика. А начиналось все так.
Уже с самого утра на них были замечены знакомые нам близнецы Славка и Валька, а так же сам «оживший мертвец» Анатолий Картошкин. Конечно же, эта праздношатающаяся троица и до сего дня примелькалась жителям Верхнеоральска, однако нынче в ее передвижениях чувствовался некий тайный смысл, а отнюдь не банальное желание выпить. Результатом этих передвижений явились небольшие группки людей, вначале вроде бы бесцельно слонявшихся по улицам, а потом начавших концентрироваться неподалеку от здания управления милиции. Публика была самая разная: пожилые люди обоего пола, дети и подростки, а также люмпенизированная часть верхнеоральского общества. Собравшиеся о чем-то мрачно перешептывались, замолкая, если к ним приближался страж порядка или просто посторонний. К началу первого толпа приблизилась вплотную к зданию милиции, однако на территорию, несмотря на то что ворота были настежь, не вошла, зато перекрыла подступы к нему.
Плацекин из окна своего кабинета увидел сборище, но не понял, почему собрались люди. Дежурный тоже не дал вразумительного ответа. Тогда майор просто распахнул окно и рявкнул:
– Чего вам тут надо?!
– Отпустите Шурика! – закричали из толпы. Вопил Картошкин.
– Какого Шурика? – прикинулся несведущим Плацекин.

– А того, которого вы вчера забрали из моего дома.
– Ах, вот оно что. А почему мы должны его отпускать? – поинтересовался майор.
– Потому как забрали ни за что.
– А если не отпустим?
– Разнесем мусарню к такой-то матери!
– Вот даже как! Ну, так попробуйте!
Первый камень ударился о штукатурку рядом с рамой. Плацекин поспешно захлопнул окно, однако, скорее всего, зря, поскольку следующий булыжник разнес стекло. Это было неслыханно.
– Ладно! – скрипнул зубами Плацекин. – Посмотрим, кто кого.
Через пять минут он собрал в своем кабинете весь наличествующий состав управления милиции и приказал всем вооружиться. Однако сотрудники отнеслись к этой инициативе как-то неодобрительно и исполнять приказ не спешили.
– В чем дело?! – заревел майор.
– Ты бы, Михаил Кузьмич, не орал, – резонно ответствовал начальник ГАИ, майор Прохоров. – С какой стати мы должны брать в руки автоматы? Ну, собрался народ, ну шумит… Делов-то…
– Что значит: «делов-то»?! На лицо акция сопротивления. Нет, даже не так. Восстание!
– Загнул тоже – восстание, – не сдавался Прохоров. – Люди просто требуют справедливости. На каком основании ты задержал парня?
– Ах, вон куда дело пошло. Значит, у этих… – он кивнул в сторону окна, – здесь имеются сторонники. Интересное кино.
– Сторонники не сторонники, а с общественным мнением необходимо считаться. Если у тебя есть основания к задержанию, выйди и объясни людям, а если нет – отпусти человека.
– И вы так считаете? – обратился Плацекин к остальным стражам правопорядка. Те понуро молчали.
– Та-ак, – протянул Плацекин. – Ясненько. Неподчинение приказу, значится?
– С какой стати мы должны выполнять глупые распоряжения? – продолжал Прохоров. – Тем более баловать оружием. Собравшихся намного больше. Начнем стрелять, пусть даже в воздух, – они все разнесут. И ради чего? Ради какого-то типа, который даже ни в чем не виноват. Ведь так, Михаил Кузьмич? Жена попросила, вот и арестовал.
Такой осведомленности Плацекин не ожидал. «Все все знают», – горько подумал он. Это потрясло его даже больше, чем неподчинение приказу.
– Хорошо, все свободны, – с каменным выражением лица произнес он.
– Так как же с вооружением? – спросил Прохоров.
– Пока никак, – отозвался Плацекин.
Лица у присутствующих разом повеселели, и они покинули кабинет.
«Что же делать?» – размышлял майор, из-за захватанной занавески наблюдая за тем, что происходит на улице.
А народ между тем все прибывал. Появились казаки в форме и при шашках, подошли рабочие из «Сельхозтехнники», потом сотрудники «Лесхоза», благо, наступил обеденный перерыв. Откуда-то прикатили бочку из-под солярки, поставили ее на попа, и Плацекин, к своему величайшему изумлению, увидел, что на бочку взобралась его родная дочь Даша и начала произносить пламенную речь. Еще больше потрясло майора то обстоятельство, что Даша размахивала над головой красным флагом с серпом и молотом посередине.
– В то время, как наша великая страна скатилась в пропасть, именуемую капитализмом, наймиты олигархической власти, ее сатрапы гноят в тюрьмах лучших представителей народа.
Дрожь ужаса пробежала по телу Плацекина. Ведь это его ребенок, стоя на вонючей бочке, выкрикивал гневные слова. Майор отчетливо видел, как лопались пузырьки слюны в углах пухлых губок. За эти губки… да что там губки!.. за эту слюну Плацекин готов пожертвовать не только каким-то вшивым арестантом. Да весь город не стоит ногтя любимой дочки!
Скупые мужские слезы затуманили очи майора. А Даша тем временем продолжала вещать:
– …До каких же пор мы будем позволять тирании тиранить наш народ?! Сколько еще может продолжаться подобное безобразие?! А известно ли вам, товарищи, что тюрем в России стало в десять раз больше, чем во времена СССР? А условия в них изменились далеко не в лучшую сторону. Об этом прямо сказал наш вождь дорогой товарищ Эдуард Лимонов. Ужасные тяготы поджидают каждого попавшего туда.
Люди, слушавшие Дашу, в подавляющем большинстве не знали, кто такой Эдуард Лимонов, однако одобрительно загудели, услышав про тюрьмы и тяготы.
Недели две назад Плацекин был несколько удивлен, увидев дочь, сидящей за швейной машинкой. До сей поры Даша не испытывала особой тяги к рукоделию. Теперь все стало понятно. Она шила революционный флаг!

Вообще-то, ранее в Верхнеоральске «нацболов» не наблюдалось, как не наблюдалось в нем «яблочников», антиглобалистов и «Идущих вместе». Некогда имелась ячейка «лдпээровцев», которую возглавлял учитель математики из ПТУ. Однако сей сторонник Жириновского переметнулся к казакам и заделался монархистом, а трое его подопечных, учащиеся того же ПТУ, стали сатанистами.
И вот теперь единокровное чадо заместителя начальника городской милиции пополнило ряды национал-большевиков.
– И черт с ним, с этим Шуриком! – вслух произнес майор Плацекин. – Пускай катится на все четыре стороны!
Он велел пригласить задержанного, а когда тот явился, сухо извинился, вернул изъятые вещи, деньги и отпустил восвояси.
При виде жертвы произвола, волей народа обретшей свободу, собравшиеся восторженно заревели. Страдальца подхватили на руки и понесли над головами ликующей толпы. А он лежал на мозолистых дланях, закрыв глаза и скрестив на груди руки.
Все это Плацекин мог наблюдать из окна своего кабинета. Только сейчас ему в голову закралась тревожная мыслишка, что события только начинаются, и он собственными руками создал для толпы героя, а может быть, и вождя. Однако в данный момент это обстоятельство не особенно беспокоило майора. Все его мысли сейчас были только о дочери. Он с отчаянием наблюдал, как его малышка прыгает под вознесенным телом, пытаясь достать до Шурика узкой ладошкой, поддержать, помочь или просто прикоснуться к новому кумиру. Но увы! Росточек у Даши небольшой, куда уж ей до дюжих близнецов, на чьих руках, в том числе, покоилось тело Шурика.
– Дурочка, – только и смог произнести в сердцах Плацекин.
Народ бережно нес мученика до самого картошкинского дома, а здесь бережно поставил на ноги и отхлынул. В сам же дом, кроме него, вступили трое: сам хозяин, близнецы и, как ни странно, Даша.

Мамаша Картошкина испытывала к новому знакомцу весьма сложные чувства. Да, конечно, он вернул ее любимого сынка с того света. И не только вернул… С Толиком произошли весьма необычные изменения. Дело в том, что с момента воскрешения он не выпил ни капли алкоголя. Это, конечно, радовало, однако новые развлечения Толика не вызывали у нее ничего, кроме страха. Дарья Петровна была почти уверена: сынка непременно посадят. Ведь чего удумал – против властей пошел. А таким – это ей хорошо известно – место за решеткой. Уж лучше бы пил!
Толик и раньше, под мухой, бывало, высказывал крамольные мысли. Но так то дома, а нынче он бегал по улицам и призывал людей к бунту. И не просто призывал… Он этот бунт и затеял. И все ради чего? Чтобы вызволить этого странного человека, которого сын и его дружки между собой называли Шуриком. Мамаша Картошкина подозревала, что Шурик далеко не так прост, каким кажется. Совершать чудеса, по ее понятиям, могли только святые и праведники. Но этот Шурик ни на того, ни на другого не походил. А походил он просто на бродягу. И рожа неумытая, и одежда обтрепанная. Конечно, возможно, Толик вовсе не умирал, а просто обпился до беспамятства, а потом, на кладбище, очнулся. Но разум подсказывал простодушной старушке: не все здесь так просто. Откуда сила этого типа? От Бога или от дьявола? Данный вопрос пока оставался открытым. Поэтому мамаша вела себя с Шуриком осторожно, в беседы не вступала, а только слушала. Больше всего ей хотелось сходить в Божий храм и посоветоваться с батюшкой, отцом Патрикеем, поведать тому о своих сомнениях…
В Верхнеоральске имелось две церкви. Одна большая, внешне очень похожая на московский храм Христа Спасителя, только несколько меньше, именовалась Всесвятской. Возведена она была во второй половине девятнадцатого века, иждивением купца первой гильдии Кашелотьева, и являлась достопримечательностью города. Построен сей храм оказался столь капитально, что, когда в начале тридцатых его пытались разобрать на кирпичи, у разрушителей ничего не получилось. Оказалось: стены можно сокрушить только динамитом. Однако церковь стояла посреди города, в непосредственной близости от жилых домов. И поэтому взрывать ее побоялись и превратили вначале в антирелигиозный музей, а потом в склад сельскохозяйственной техники. Во время войны Всесвятскую церковь вновь открыли. Вторая церковь была подревнее, попроще и называлась Крестовоздвиженской.
В первом храме делами заправлял отец Владимир, красивый мужчина средних лет, жгучий брюнет с томными глазами-маслинами, вкрадчивым голосом и плавными движениями. Проповеди он произносил глубоким бархатным баритоном с придыханием. Отец Владимир был очень популярен меж верующих женщин Верхнеоральска, особенно среди тех, кто помоложе. Да и некоторые пожилые богомолки тоже его обожали. В Крестовоздвиженской же церкви священствовал тот самый отец Патрикей, к которому и хотела сходить мамаша Картошкина. Отец Патрикей был седенький, говорил невнятно, к тому же шепелявил, однако Дарья Петровна почему-то испытывала к нему больше доверия, чем к отцу Владимиру. Впрочем, известно, почему. Поговаривали: у отца Владимира время от времени случаются запои, и тогда попадья – матушка Вера запирает своего благоверного в доме и дубасит его скалкой, а преподобный в ответ только мычит и плачет.
Вот и теперь, когда в дом вошел Шурик, близнецы, ее сынок да в придачу какая-то девчонка-пигалица, мамаша Картошкина лишь перекрестилась и заторопилась на кухню готовить для всей оравы обед.
Компания была чрезвычайно возбуждена, лишь Шурик сохранял спокойствие, более того, выглядел даже заторможенным. Все расселись на диван и шаткие стулья. Разговор завел хозяин дома.
– Итак, мы их сделали! – с гордостью заявил Толик.
Близнецы в восторге захлопали себя по коленкам, а Даша расцвела в глуповатой улыбке.
– Ну и что? – отозвался Шурик.
– Как что?! Показали, у кого сила!
– Это мне известно. А дальше?..
– Дальше? А что дальше? – Толик наморщил лобик.
– Вот и я спрашиваю: что?
– Не знаю, даже… Как-то не задумывался…
– А зря. Об этом нужно было думать в первую очередь.
– Нам, главное, нужно было освободить тебя.
– Да меня бы и так выпустили.
– Значит, считаешь, наши труды напрасны?
– Не то что бы напрасны, а вроде как бессмысленны.
– Нужно поднимать народ, – невпопад заметила Даша.
– На что поднимать? – усмехнулся Шурик.
– На борьбу с прогнившим режимом.
Шурик почесал голову:
– А потом?
– Установим справедливую власть. Истинно народную…
– Разве такое возможно? По-моему, и история это подтверждает: справедливая власть невозможна по определению. Как говорится: благими намерениями вымощена дорога в ад.
– Это точно, – подтвердил Толик с видом знатока.
– Но надо же что-то делать! – не сдавалась Даша.
– Нужна не новая власть, а новая вера, – сообщил Шурик.
В комнате воцарилось молчание. Все переваривали услышанное.
– Вот вы подумайте: правители приходят и уходят – вера остается.
Присутствующие непонимающе уставились на него.
– А вера, как выражались в старину, горами движет.
– Что ты имеешь в виду, говоря о новой вере? – спросил Картошкин.
– Все очень просто, – спокойно отозвался Шурик. – Я – мессия. Вы мои апостолы. Вот и понесем истину в массы. По-моему, подобные прецеденты уже имели место.

Глава администрации Верхнеоральского района Степан Капитонович Огурчиков, известный в народе под прозвищем Огурец, узнал о событиях перед зданием милиции уже после того, как они закончились. А поведал о них Огурцу водитель его персональной «Волги» Вася, когда после обеденного отдохновения вез его на службу.
Из смутных речей шофера Огурец уяснил, что пока он в неге прохлаждался на широкой софе, на вверенной ему территории имели место беспорядки.
– Милицию-то чуть не разнесли, – вкрадчивым шепотом толковал Вася. – Народу там толкалось – тыща, а то и две! И знаете, кто больше всех орал? Плацекинская дочка. Флагом махала красным.
– Ты это серьезно?! – не поверил Огурец.
– Голову на отруб даю! Сам, правда, не видел, а мент знакомый мне все в точности описал.
– Давно это случилось?
– Часа два как…
– А с чего бы вдруг?
Тут Вася понес сущую околесицу и про то, как некий тип оживил городскую достопримечательность Картошкина, и про то, как типа арестовали…
Глава администрации молча слушал эти речи, и лицо его темнело.
Степан Капитонович был в свое время офицером, замполитом танкового полка, и сохранил в методах управления военную струнку. Правил твердой рукой: жестко, но справедливо. Так, во всяком случае, он сам считал. Должность руководителя большого сельскохозяйственного района его очень даже устраивала, однако в последнее время он чувствовал себя не совсем уверенно, поскольку областное начальство стало подозревать его в особых симпатиях к коммунистам. Так, во всяком случае, ему передавали верные люди. Выборы были не за горами, и Огурчиков весьма страшился потерять свое кресло. Как только Степан Капитонович услышал про манифестацию, которая проходила под красным флагом, у него душа ушла в пятки. Но особенно его поразило то обстоятельство, что флагом размахивала дочка начальника милиции. Теперь он понял, откуда ветер дует.
Хотя, конечно, все нужно проверить. Как только Огурец вошел в собственную приемную, он немедленно приказал секретарше вызвать к нему Плацекина.
Плацекин явился незамедлительно, и по его потной, взволнованной физиономии Степан Капитонович понял: майор прекрасно представляет, какой разнос ему предстоит.
– Давай докладывай, – хмуро сказал Огурец.
Плацекин рассказал примерно то же самое, что полчаса назад глава администрации узнал от своего шофера, только более подробно и обстоятельно.
– А зачем, скажи, пожалуйста, ты арестовал этого Александра Александровича? И кто он, в конце концов, такой? – все так же мрачно поинтересовался Степан Капитонович.
– Черт попутал, – не совсем вразумительно выразился Плацекин. – И не арестовал, а только лишь задержал…
– Ты не темни и черта тут не поминай, а рассказывай все толком.
И Плацекин стал излагать события, начиная с воскрешения Картошкина.
– Кончай мне мозги пудрить!!! – заорал Огурец. – Какие еще, к херам, воскрешения! Ты, майор, вконец охренел?! Что за бред несешь? При чем тут твоя жена и какой-то придурок?! Ты мне лучше про дочку расскажи. Она у тебя, как я понимаю, большевичка.
– Детские фантазии, – смущенно произнес Плацекин. – Даша – еще ребенок. Ей всего шестнадцать. Ну, взбрела девчонке в голову невесть какая блажь…
– А красный флаг – это тоже блажь?
– Само собой! Рукоделье, своего рода…
– Ах, рукоделье! – Огурец язвительно усмехнулся. – Молодец твоя доченька. Умелые ручки, так сказать. А заводила она толпу тоже детскими сказками? На штурм звала папашкиной цитадели…
Плацекин потупился.
– Ты, майор, лучше вот что доложи. Большая у них организация? Сколько в ней членов?
– Да какие члены?! Нет никакой организации. Это она телевизора насмотрелась да журнальчиков этих глупых начиталась. Опять же, Интернет…
– Интернет, говоришь? Мило. Значит, молодежный протест…
– Вот-вот.
– Ну, идиот! Ты хоть понимаешь, что все сегодня же станет известно в области? Доложат примерно так. В Верхнеоральском районе имело место выступление масс против существующей власти под красным флагом и с выкрикиванием соответствующих лозунгов и призывов. Возглавила манифестацию дочь местного начальника милиции… Как там ее зовут?
– Даша.
– …Дарья Плацекина – активистка Национал-большевистской партии. Манифестанты нанесли некоторые повреждения зданию городской милиции. Это, так сказать, преамбула. А вот послушай дальше. Подобное стало возможным из-за чрезвычайно низкого уровня воспитательной работы с административными кадрами. А виноват в этом глава администрации района Степан Капитонович Огурчиков. Распустил он своих подчиненных. Скажем, не дал своевременный втык майору Плацекину за то, что тот находится под каблуком своей супруги и не лупит дуру-дочь. Так и скажет наш первый сек… то есть губернатор области. И еще он скажет: на кой нам черт такие руководители, как Огурчиков, которые даже в таком захудалом городишке, как Верхнеоральск, не могут навести должного порядка. Гнать Огурчикова с должности к чертовой матери! И прогонят. Но до этого я прогоню тебя! Ты сегодня – майор, а я сделаю тебя лейтенантом, а то и вовсе дам пинка за служебное несоответствие. Ты понял?!
– Что же делать?
– Делать?! Раньше нужно было думать, а уж потом делать!
Плацекин стоял перед главой администрации, как оплеванный. Этому большому и потному человеку хотелось только одного – немедленно провалиться, пусть даже в преисподнюю.
– Ты зачинщиков беспорядков знаешь? – неожиданно спросил Огурец.
– Конечно, – мгновенно отозвался Плацекин.
– Немедленно арестуй их. Но так, чтобы ни одна душа не знала.
– А Дашка?
– Девчонку свою выпори и никуда из дому в течение пары недель не выпускай.
– Допустим, я их задержу, а дальше?
– Без никаких «допустим»! Задержишь, посадишь, и глаз с них не спускай. Держи до тех пор, пока я тебе не скомандую.
– А если у них в городе имеются сторонники. Всех ведь не посадишь.
– Что за глупые речи. Никто без них бузить не будет. Сам же знаешь. Короче, отправляйся и выполняй. Я тебе настоятельно советую шума не поднимать. Сделай все по-тихому.
Выйдя из кабинета главы администрации, Плацекин встал посреди приемной, тупо уставившись на секретаршу. Та тоже посмотрела на него с холодным интересом, однако не произнесла ни слова. Майор последний раз взглянул в рыбьи глаза немолодой, расплывшейся блондинки, махнул рукой и поплелся выполнять приказание.
Что и говорить, ситуация сложилась почти трагическая. Во-первых, Плацекин ни разу в жизни не лупил дочь, да что там не лупил, пальцем не трогал. Нежный отец надышаться не мог на свою Дашу. Любое ее желание являлось для него законом. Потребуй, например, Даша одолжить ей служебный «макаров», для того чтобы укокошить того же Огурца, Плацекин вручил бы дочери оружие, хотя, конечно, вначале попытался бы отговорить ее. Вот даже как! А теперь?.. Теперь ему приказали выпороть Дашу. Его солнышко! Выпороть собственными руками! Даже если Огурец выразился фигурально (в чем Плацекин очень сомневался), все равно Дашу придется изолировать. А у дочки был еще тот характерец, и майор уже предвидел грядущие безумные сцены. Но не только предстоящая экзекуция над Дашей волновала Плацекина. Ему вовсе не хотелось никого арестовывать. Он уже не раз пожалел, что послушал свою дурищу и задержал этого Александра Александровича, личность, что и говорить, весьма странную. Но кто мог предположить подобные последствия? Вообще, все произошедшее не укладывалось в голове. Жители городка, известные своей индифферентностью, вдруг ни с того ни с сего устремились на защиту этого джинсового малого, причем даже не горожанина, и вообще никому не известного. Допустим, на бунт их подбил Картошкин. Но кто такой этот самый Картошкин? Почему вдруг за ним пошел народ? Да никто! Вовсе никто! Местный алкаш, и только. А про близнецов и говорить не стоит. Так – шушера. Нет, джинсовый малый совсем не прост. Теперь от него требуют задержать всю компанию. Что из этого может выйти, майор прекрасно представлял. Опять толпы на улицах, опять летящие камни… К тому же Плацекин был совсем не уверен в своих сотрудниках. Ему вдруг отчетливо представилась следующая картина. Здание милиции пылает, милиционеры, как потревоженные мыши, разбегаются кто куда, а сам он, из окна кабинета, призывает, призывает… Языки пламени подступают все ближе…
Плацекин сидел в своем кабинете, курил сигареты одну за другой и думал, думал… Для начала он хотел поговорить с Дашей, но домашний телефон молчал. Он набрал номер ее «мобильника». И тут тишина. Майор знал: дочь всегда носит «мобильник» при себе, значит, на дисплее высветился его номер, и Даша просто не желает с ним говорить. Так! Ладно!
Он вызвал дежурного.
– Куда они понесли этого?..
– К Картошкину на хату… э-э… в дом.
– Скажи адрес.

Перед жилищем Картошкина крутились человек пятнадцать-двадцать и вроде о чем-то спорили. Увидев милиционера, они нехотя расступились, однако глухо заворчали. Плацекин прорезал толпу, как нож масло, отворил калитку, подошел к входной двери и требовательно постучал. Ему тотчас открыли. На пороге стояла сухощавая тетка, скорее даже старуха с хмурым лицом. Майор вежливо поздоровался и поинтересовался: тут ли проживает Анатолий Картошкин? Его пригласили войти.
Как Плацекин и ожидал, в доме царила едва прикрытая нищета. В довольно просторной комнате, на два окна, на одной из стен висел коврик с ярчайшими розами, при виде которых немедленно начинали ныть зубы, стоял круглый стол на точеной ножке, перед ним четыре стула столь корявого фасона, какой нынче не сыщешь и в присутственных местах. Еще в комнате имелись древний диван с высокой, резной спинкой с полочкой и валиками по бокам, и черно-белый телевизор на металлической подставке, а под потолком висел розовый абажур. На подоконниках пышно цвела герань.
В комнате находились хорошо знакомые Михаилу Кузьмичу личности. При виде майора они не выразили никаких чувств, даже не пошевелились. Плацекин без разрешения уселся на единственный незанятый стул. На столе стояли тарелки с остатками нехитрого обеда: жареной картошкой и солеными огурцами, но стаканов и бутылок, к удивлению майора, не наблюдалось. Может, уже распили да убрали? На лицах присутствующих было написано полнейшее равнодушие.
– Ну что, допрыгались?! – произнес Плацекин с неопределенной угрозой.
Все молчали.
Тут Плацекин увидел на груди дочери висящий телефон и сказал уже совсем иным тоном:
– А я тебе звонил, звонил…
– Это мой папа, – сообщила Даша. – Он неплохой человек, только безвольный… – словно оправдываясь, продолжила она.
– Да знаем мы, – сказал сидевший напротив Толик.
От рекомендации дочери Плацекин опешил.
– Больной, – не глядя на майора, заметил джинсовый. Он расположился на диване и смотрел телевизор, по которому шли новости.
– Кто больной?! – взвился Плацекин.
– Я же вам уже говорил… По сути, предынфарктное состояние. Тромб вот-вот перекроет артерию, и тогда… – Джинсовый Шурик не сообщил, что произойдет «тогда», но все и так было понятно. Присутствующие сочувственно закивали.
– И ничего сделать нельзя? – поинтересовался Картошкин.
– Почему же нельзя. Все в наших руках.
Даша вдруг беззвучно заплакала. Крупные слезы текли по щекам и падали на старенькую скатерть.
– Не надо, Дашуня. – Плацекину вдруг вспомнилось: Даше семь лет. Они гуляют по загородному шоссе, и вдруг девочка видит на асфальте раздавленного котенка. Такие же тихие слезы полились тогда из детских глаз. – Не надо, – ласково повторил майор. – Он шутит.
– Ничего подобного. Какие тут шутки, – отозвался Шурик. – Еще месяца два-три… – Плацекину показалось: джинсовый назвал срок с особым смаком.
– Так сделай же что-нибудь! – закричала девушка.
– Да сколько угодно.
– Хватит издеваться! – заорал майор.
– Зря вы так. – Джинсовый снисходительно улыбался. – Я правда могу помочь.
– Папочка, слушайся его!
Плацекину стало невыносимо тошно. Было совершенно очевидно: над ним и над его ненаглядным ребенком издевались самым паскудным образом. Он сжал кулаки, вскочил, отшвырнув стул, и хотел броситься на джинсового, но вопль дочери остановил его.
– Эй, полегче, – пробурчал Картошкин. – Чего ты тут выпендриваешься? Пришел по-хорошему, так и веди себя…
– Пойдем, Дашунька, отсюда, – только и смог произнести Плацекин.
Ярость куда-то провалилась, уступив место мгновенно разлившейся по телу ледяной истоме. Он побледнел, лоб покрыли крупные капли пота, сердце затрепетало, словно подстреленный заяц.
– Уложите его на диван, – скомандовал Шурик. – Снимите пиджак, расстегните рубашку…
Плацекин закрыл глаза и почти впал в забытье, но сквозь беспамятство почувствовал, как груди его осторожно коснулись прохладные пальцы и начали как будто чертить некие знаки, потом на грудь легли ладони и принялись тихонько массировать тело. Неожиданно тяжесть и боль стали слабеть, а скоро и вообще исчезли. Дышать стало легко. Ледяная истома уступила место общей слабости, но вскоре и та отступила. Плацекин еще не верил. Ему казалось: боль ушла лишь на время, и стоит сделать движение, она вновь вернется, сожмет клещами грудь. Поэтому майор старался пока не двигаться. Наверное, нужно вызвать «Скорую», размышлял он, или позвонить супруге, чтобы та явилась и оказала первую помощь.
– Даша, – еле слышно произнес он. – Позвони маме, пускай приедет… Скажи: у папы сердечный приступ.
– Не нужно никому звонить, – сказал Шурик. – Вы уже здоровы. Можете подниматься…
Плацекин скосил глаза на джинсового, ожидая увидеть насмешку у него на лице. Но Шурик, похоже, вовсе не думал шутить. Он подал Плацекину руку, приглашая встать. Тот опасливо шевельнулся. Боли не чувствовалось. Тогда он сел на диван, прислушиваясь к работе организма. Как будто все в норме. Майор медленно поднялся и расправил плечи. И тут он почувствовал такую легкость, точно помолодел, как минимум, лет на двадцать. Не поверив своим ощущениям, Плацекин подпрыгнул на месте, потом присел, словно собирался пуститься вприсядку. Нигде ничего не екало, не дергало, даже не трещало. Это было в высшей степени странно.
«Неужели этот тип вылечил меня? – изумленно думал Плацекин. – Но как подобное может быть? Ведь он едва дотронулся».
Майор, наслышанный о разного рода целителях, излечивающих будто бы одним взглядом, ну, если не взглядом, так прикосновением, относился к подобным вещам скептически. Тем более его благоверная Людмила Петровна придерживалась того же мнения, справедливо считая, что врачевание должно быть подкреплено весом диплома. Но факт оставался фактом. И присутствующие, видимо, восприняли действия джинсового Шурика, как нечто само собой разумеющееся. Они улыбались, одобрительно покачивали головами, а Даша с визгом бросилась отцу на шею:
– Папочка, я же говорила!..
Ничего она ему не говорила. Но Плацекин и сам начинал потихоньку соображать. Этот человек, кем бы он там ни был, обладал чудесным даром. Теперь понятно, почему за ним идут. Он и сам бы пошел… А его приказано арестовать. Огурец – идиот! Да и он сам не лучше. Испугался, как последний… А что, собственно, Огурец может ему сделать? Ну, допустим, понизит в звании, ну, уволит… Но ведь жизнь на этом не закончится, а вот сердечный приступ может ее прервать. А если он умрет, какая разница, в каком звании… Да будь хоть генералом…
Эти бессвязные мысли носились в голове Плацекина, словно рой растревоженных пчел. И поглощенный ими, он не обращал внимания на разговор, завязавшийся между остальными присутствующими.
– Н-да, – с восхищением произнес Толик. – Действительно впечатляет!
– И «Скорой помощи» не нужно, – тем же тоном заметил один из близнецов, Славка. – Раз, и здоров! Ну ты, Шурик, даешь! Одного с того света вернул, другому туда же попасть не дал. Как это у тебя получается?
– Получается! – передразнил брата Валька. – Он тебе доктор, что ли?
– А кто же?
– Он – бог! – убежденно произнес Валька. – Только боги могут людей оживлять.
– Бога нет, – неуверенно сказал Славка.
– Как это нет, а церкви тогда зачем? В них кому молятся?
– Это другое, – веско произнес Толик. – Слепая вера! Вон, мамашу хоть взять… Сколько она поклонов отбила, сколько свечек ставила, чтобы меня от пьянства избавить, а результат нулевой. А вот Шурик, виноват, Александр Александрович, враз отвадил. Не пью нынче, и не тянет.
– И мы тоже, – в один голос подтвердили близнецы.
– Вот я и говорю, он – ну, может, и не бог, а… – Толик запнулся, подбирая подходящее слово.
– Чудотворец! – ввернула Даша.
– Чудо-тво-рец? – нараспев произнес Толик, обкатывая слово на языке, словно кисло-сладкий леденец. – Да, наверное… И я в него верю.
– И мы… – поддержали остальные.
– Скажет: идем со мной. Пойду без оглядки. Скажет: прыгай в огонь – прыгну! Потому что знаю: не даст он пропасть. Вот это и есть истинная вера. А в церквах они молятся Христу. А где он – этот Христос? Почему людям не помогает? Да если бы и вправду существовал, разве бы допустил этот бардак?

– Погодите, ребята. Не горячитесь. Что вы тут заладили: бог, чудотворец… Я самый обычный. Не стоит преувеличивать. А касаемо Христа… Не нужно отрицать его благость и заботу обо всех нас. Ведь почти каждый испытал в своей жизни чудесную помощь, только мы считаем такую помощь «счастливой случайностью» или по-иному как-то называем. Вы в таких случаях ищете Божьему промыслу какое-либо естественное объяснение. Что вы знаете о жизни? Что вы знаете о том, почему один из вас гибнет, другой продолжает жить? Чьими молитвами, или за какие грехи, свои, или наших отцов, или по назначенной нам свыше судьбе? Вот, к примеру, Картошкин? Ты говоришь: мать, мол, зря молилась, свечки ставила… Откуда ты знаешь, что зря?! Может, твое воскресение и есть результат ее молитв? Воскресение не только физическое, но и духовное. А этот бедолага… – Шурик указал на пребывающего в отупении майора. – Его чудесное спасение тоже результат чьих-то молитв. Возможно, вот его дочери.
– Но я никогда не молилась, – возразила Даша. – И в Бога я не верю.
– А во что ты веришь? – спросил Славка.
– В мировую революцию! Что б не было ни богатых, ни бедных…
– Свежо предание… – произнес Валька.
– Вся беда в том, – неожиданно изрек Шурик, – что те, кто претендует на роль пастырей, я говорю про священнослужителей, сами нуждаются в поводырях.
– Оно конечно… – неопределенно произнес Толик.
– Как понимать: нуждаются в поводырях? – неожиданно вмешалась в разговор мамаша Картошкина, доселе лишь напряженно слушавшая.
– Да очень просто. Как говорится: каков поп, таков и приход. Если пастырь сам не верит, как же он может наставлять свою паству?
– А откуда вы знаете: верит он или не верит?
– Так это очень легко выяснить.
– Как же?
– Ну… – Шурик замялся.
– Ага-ага, – ехидно засмеялась мамаша. – Сами толком не знаете, а туда же… Легко выяснить! Ну так пойди, выясни!
Не успела Дарья Петровна произнести эти слова, как тут же пожалела о том, что сказала. Она никоим образом не желала открыто проявлять свою неприязнь к Шурику, однако коли слово сорвалось с языка, то назад его не воротишь. Казалось бы, не имелось причины подозревать этого человека в чем-то плохом. Но вот не лежала у Картошкиной к нему душа… Не лежала, и все тут! Вот сейчас, на ее глазах, он помог милиционеру. Не дал ему умереть. Благое дело совершил. И все равно, сила Шурика представлялась ей какой-то нечистой. Бесовской, что ли… Хотя почему бесовской? Ничего черного он не творил. Исполнял только светлые дела.
– Выяснить очень просто, – сообщил Шурик. – Нужно только сходить в церковь и послушать священника. Как он служит. Вот и все.
– Так, может, сходим? – неуверенно предложил Толик Картошкин. – А то вот мамаша сомневается…
Джинсовый взглянул на тикающие на стене ходики, циферблат которых был выполнен в виде кошачьей мордочки. В такт движениям маятника кошачьи глазки двигались то туда, то сюда. Один глазок у кошки был облуплен, поэтому казалось: она непрерывно подмигивает.
– Десять доходит, – констатировал Шурик. – Вот и отлично. Сейчас мы все ляжем спать, а завтра раненько-раненько поднимемся и отправимся Богу молиться.
И словно по команде, все стали укладываться. Мамаша Картошкина притащила откуда-то плоские, как блины, ветхие матрацы, старые полушубки, сиротские одеяла и стала устраивать на полу лежбище. И вот что странно, никто и не подумал отказаться от не особенно комфортабельного ночлега. А ведь Плацекины жили всего лишь в пятнадцати минутах ходьбы отсюда, и им ничего не стоило дойти до собственных кроватей. Да и близнецы, которые хотя и отличались спартанской непритязательностью, обычно в любом виде старались доползти до родной развалюхи.
За окном еще не совсем стемнело, а хозяева и гости погрузились в сладкие сны. Впрочем, сладкие ли? Вот, например, что снилось, майору Плацекину.
Будто шагает он по Красной площади, мимо Мавзолея, и притом совсем голый. И главное, нисколько не стесняется прохожих. А те на него – ноль внимания. Вроде так и надо. Потому как сами в таком же виде: голяком то есть. И мужики, и бабы. Причем личности все больше знакомые, а именно жители Верхнеоральска. Вон Огурец собственной персоной, а рядом его секретарша-блондинка, сиськами здоровенными трясет, а вон начальник ГАИ, капитан Зайцев с супругой, дамочкой весьма приятного обличья, но чуток кривоногой. И тут до Плацекина доходит: не Москва это вовсе, а родной его городок, только выглядит он, как Москва. Даже Кремль имеется. Кстати, весь народ именно в Кремль и топает. Проходит через Спасскую башню и растворяется где-то в глубинах правительственного замка. «Почему же все голые, – размышляет на ходу Плацекин. – Может, в баню направляются? Но вряд ли в Кремле имеются бани. Тогда куда они идут?» Направление движения масс, однако, выясняется довольно быстро. Народ стройными рядами шагает в самый большой в Верхнеоральске магазин – Вахромеевский пассаж. Но одновременно пассаж – Дворец съездов, весь стеклянный, как аквариум. Плацекин вошел внутрь и встал на эскалатор. Доехав до нужного этажа, проследовал к секции готового платья, отметив мимоходом, что и остальные двигаются в ту же сторону. Вот и примерочная. Никелированные стойки, плюшевые портьеры… У входа стоит джинсовый Шурик, облаченный на этот раз в яркий клоунский костюм. И рожа у него разрисована. Козлиная бородка трясется от хохота, намазанные глаза бегают в разные стороны. Он приветливо взмахивает руками, а потом приоткрывает портьеру, приглашая людей заходить в примерочную. Вот только непонятно, что голым там делать? Возможно, им выдают новую одежду? Не затрудняя себя рассуждениями, Плацекин идет вместе с остальными, но чем ближе подходит к примерочной, тем жутче ему делается. Тем более когда клоун на мгновение отдергивает портьеру, то видно: там, внутри, непроглядная тьма. И другие, похоже, то же самое чувствуют, потому как лица у всех напряженные и даже перекошенные. Но вот остановиться не могут. Входят и входят во внутрь. И исчезают из виду. Плацекин думает: как же они все там умещаются? И тут клоун кланяется ему, распахивает портьеру, и Михаил Кузмич входит внутрь и внезапно проваливается неизвестно куда и летит во тьме все дальше и дальше. Сердце подскакивает к самому горлу. Он судорожно сглатывает… И тут – удар!
Плацекин открыл глаза и долго не мог понять: где же он находится? Лежит на чем-то жестком, непривычном… Даже спина затекла. Вокруг слышны сопение, храп, сиплое, простуженное дыхание. За печкой посвистывает сверчок. Пахнет немытыми телами, чесноком и какой-то кислятиной.
Майор приподнялся на своем ложе, взглянул на светящийся циферблат «Ориента». Без четверти три. Захотелось курить. Он встал, в потемках нащупал висящий на стуле китель, достал из кармана пачку «Кэмела» и осторожно, стараясь ни на кого не наступить, направился к выходу. В сенях он споткнулся о пустое ведро, шепотом чертыхнулся и вышел на улицу.
Летняя ночь окутала майора непроглядным мраком, и он тотчас вспомнил свой сон и снова чертыхнулся. Пахло дождем, скошенной травой и навозом. Вокруг не видать ни единого огонька, словно домик Картошкиных стоял посреди дремучего леса. Где-то неподалеку уныло пищала сова-сплюшка. На небе сверкали россыпи холодных звезд.
Плацекин сел на стоявшую у забора скамейку, извлек из пачки сигарету, закурил. Странное ощущение посетило его. Майору вдруг показалось: нет вокруг ничего; ни домов, ни самого городка, да и сам он не сидит на скамье, а плывет, влекомый могучим потоком, но не воды, а чего-то другого, еще более неумолимого и беспощадного. Он взглянул на небеса. Звезды медленно двигались над его головой, выстраиваясь в какие-то неопределенные фигуры и тут же меняя свою конфигурацию. Ничего подобного ему доселе ощущать не приходилось. Может быть, лишь однажды, в детстве, когда он ездил с отцом на рыбалку, поймал на блесну трехкилограммовую щуку, а ночью лежал у костра в спальном мешке и не в силах уснуть таращился вот в такое же, усыпанное отборными звездами небо, и чудилось: он – центр мироздания, а вокруг медленно вращается вселенная.
Рядом послышалось приглушенное покашливание, и на скамью рядом с ним кто-то опустился.
– Это я. – Плацекин узнал голос Толика Картошкина. – Пришел вот… Не спится чего-то…
– Курить будешь? – спросил майор.
– Вообще-то я не очень чтобы, но за компанию можно.
Плацекин протянул Толику сигарету, щелкнул зажигалкой и в свете ее огонька увидел блестящие глаза.
– Выпил, что ли? – спросил он, чтобы только что-нибудь сказать.
– Да не пью я уже третий день, – с какой-то даже обидой отозвался Картошкин.
– Чего так?
– Сам не знаю… – Плацекин почувствовал, что Толик пожал плечами. – Как воскрес: ни грамма! Самому удивительно. Вообще, после этого я словно другим стал.
– В Бога, что ли, уверовал? – грубовато спросил Плацекин.
– Не знаю, даже… Может, и уверовал. Но как-то… По-своему, что ли. Ведь я не просто отрубился, а побывал там…
– Где там?
– На том свете, выходит. Где же еще… Вот уж не думал, что очутюсь на том свете еще до настоящей кончины. Летел по трубе и прилетел… И родню видел… Батю… Нечего, говорит, тебе тут пока делать. А с водкой прекращай!
– Думаешь, и вправду там побывал?
– На сто процентов, конечно, не уверен. Но все сходится.
– С чем сходится?
– Я, помнится, одну книжку читал. Американец написал. Некий Моуди. А книжка называется то ли «Жизнь после смерти», то ли «Жизнь после жизни» или как-то вроде того. Этот американец собирал свидетельства людей, переживших клиническую смерть. И представь: большинство их видело одно и то же. Длинный темный туннель, в конце которого ослепительный свет. Умерший несется по туннелю и попадает в иной мир, где встречается с ранее умершими. И у меня так-то было.
– Возможно, тебе все представилось именно потому, что ты эту книгу читал. Ты вроде как уже держал в мыслях нечто подобное, – предположил Плацекин.
– Может, и так, но маловероятно. Думаешь, когда я туда летел, об этой книжке вспомнил? Нет, брат, тут что-то другое.
– А как ты вообще умер?
– Вот и я об этом же думаю. С чего бы вдруг? Пили мы в скверике, ну, знаешь, где памятник этим красным бойцам порубленным стоит. И этот с нами… Шурик.
– Откуда он взялся?
– Близнецы привели. Вино мы пили…
– А кто покупал?
– Да он… Короче, выпили мы пару пузырей. Близнецы его еще на сотню раскрутили. Чтобы, значится, продолжить. А еще до этого мы с ним разговор завели. Про Марка Аврелия.
– Про кого?!
– Про Марка Аврелия. Был такой римский философ – стоик…
– С чего это вы вдруг философию вспомнили?
– Да кто его знает… Пьяный базар. Он мне стал объяснять суть учения стоиков. Я с ним заспорил. А потом… того.
– Умер?
– Ну да. И сразу же чудеса начались. Я как бы воспарил над этим сквериком. Сирень вижу, памятник… Шурика… И себя, лежащим на земле. – Толик замолчал, глубоко затянулся, отчего кончик сигареты вспыхнул ацетиленовым пламенем. – А потом только на кладбище очнулся. У своей могилы. Чуть живым не закопали. Он, Шурик то есть, и оживил. Так ребята и матушка рассказывали. А я такое событие пропустил!
– А он с вами тоже пил?
– Да вроде. Не помню я. Да какое это имеет значение? Ты, майор, по своей ментовской привычке, хочешь враз до всего докопаться. Пил, не пил… Тебя вон тоже, считай, с того света вернул. А ведь ты с ним не пил. Напротив, в кутузку его посадил. А он тебя, можно сказать, выручил. – Толик щелчком отшвырнул окурок, и тот огненной дугой прочертил тьму и упал, рассыпавшись тысячью искр.
– И то правда, – отозвался Плацекин. Ему вдруг стало стыдно за свою милицейскую любознательность.
– Пойдем-ка досыпать, – поднявшись, сказал Толик и потопал в дом.
Майору не хотелось уходить. Ночь была уж очень хороша, и на душе впервые за долгое время так спокойно и умиротворенно, что хотелось как можно дольше сохранять это настроение. Плацекин никак не мог объяснить самому себе причину подобного настроения. Ведь к нему вплотную подступили неприятности, и, похоже, весьма крупные. По службе… Хотя черт с ней, с этой службой… И семейные… Ну, и пусть – он жив, здоров, и этого вполне достаточно. А там будь что будет. Майор вновь закурил. Спать не хотелось. Он, оцепенев, сидел на скамейке и наслаждался новым для себя ощущением свободы.

Народ начал неторопливо пробуждаться довольно поздно. Давным-давно пропели третьи петухи. Рачительные хозяйки выпроводили свою скотинку в общее стадо, которое пастух, звонко щелкая кнутом, повел за город. Предчувствуя дальнейшие события, у дома Картошкиных появились первые охотники до зрелищ. Но пока что ничего существенного не происходило.
– Мать, жрать давай! – заорал Толик, едва открыл глаза. После того как он бросил пить, Картошкин стал поразительно много есть, чем умилял мамашу. В обычное время Толик едва притрагивался к хотя и не отличающейся разнообразием, но довольно вкусно приготовленной еде, в основном жареной картошке с соленой капустой или с огурцами.
– Все будет, вначале умойтесь, – ответствовала Картошкина.
Когда каждый, в соответствии со своими воззрениями на чистоту, привел себя в порядок, всех пригласили к столу. И хотя народу в доме значительно прибавилось, еды хватило на всех. Круглый стол пришлось раздвинуть, но и тогда он не смог вместить всего, что предлагалось на завтрак. Традиционная жареная картошка, само собой, присутствовала, но кроме нее на столе стояла масленка со свежайшим маслом, лежало десятка два вареных яиц, на тарелках имелись колбаса трех видов, ветчина и сыр, красная рыба, а в двух вазочках поблескивала красная и черная икра. На большом блюде навалом лежали бананы, апельсины, виноград и даже торчала колючая шишка ананаса.
– Кому чай, кому кофе? – возгласила мамаша.
– Откуда подобное великолепие?! – изумился Толик.
– Все он, – Картошкина указала на джинсового. – С утра, пока вы спали, куда-то ушел, а вернулся на машине. Шофер и выгрузил все это добро. Так что, пожалуйте к завтраку.
Присутствующие благоговейно воззрились на благодетеля, а тот вел себя, словно в этом изобилии не было ничего необычного.
– Чего глаза таращите? – с едва уловимой насмешкой спросил он. – Садитесь и ешьте. Кто хочет долго жить, должен хорошо питаться.
– Отродясь икры не ели, – заметил Славка, сооружая гигантский бутерброд из обеих разновидностей.
– Не ели, – подтвердил Валька. – А сейчас едим. Прогресс!
– А почему ты думаешь, что я хочу жить долго? – спросил Толик.
– Которые уже один раз умирали, после воскрешения обычно живут порядочно, – опередив нового кумира, сообщила Даша.
Шурик подтвердил эту мысль кивком.
Плацекин молчал, да в принципе и не мог ничего сказать, поскольку методично жевал хлеб с маслом и вареное яйцо. Однако изобилие стола потрясло и его. Хотя при наличии денег ничего в этом особенного не было. Вот только имелась во всем действе некая нарочитость, словно Шурик пытался продемонстрировать свои возможности. Вот только кому и для чего? Неужто этим маргиналам, ничего в жизни не едавшим вкуснее жареной картошки? Или ему, Плацекину? Но опять же, с какой целью? А возможно, ничего он демонстрировать не собирался. Просто есть деньги – вот и гуляет. Широкая, так сказать, натура. Для него не имеет значения – перед кем шиковать. Привычное состояние души.
Занятый своими мыслями, Плацекин не заметил, что Шурик едва заметно кивнул ему, словно прочитав мысли.
Примерно через полчаса завтрак закончился. Присутствующие наелись и напились до отвала. Они в свободных позах развалились на допотопных стульях, отчего те угрожающе потрескивали.
– Хорошо, – сыто рыгнув, заметил Славка. – Хаванина что надо!
– Напоролись от пуза, – поддакнул Валька, лениво пережевывая кусочек сыра. – Сроду так много не ел. Теперь опять на сон потянуло.
– Поэтому нужно прогуляться, – подсказал Шурик.
– Куда это? – Славке было явно лень двигаться.
– Да в церковь мы как будто собирались… Вот туда и направим стопы.
– Богу, что ли, молиться? – недоуменно произнес Славка. – Но зачем? Я лично ни в какого Бога не верю. А ты, Валька?
Братец неопределенно пожал плечами. Его телодвижения Славка счел за отрицание Творца, поэтому стал развивать свою мысль.
– В Бога кто сейчас верит? Старухи только. По привычке. – Он выразительно посмотрел на мамашу Картошкину. – Делать им нечего, вот по церквям и шляются. А что эта вера может им дать? – Славка с многозначительным видом развел руками. – Ничегошеньки! Молись не молись – дольше отпущенного не проживешь.
– Точно! – подтвердил Валька.
– Может, в тебе божественного больше, чем в ином святом, – заявил Славка, обращаясь к джинсовому. – Взял и оживил человека. Или вон этому, – он кивнул в сторону Плацекина, – помог. Рукой дотронулся, и он очухался. Вот это, я понимаю, чудесная сила.
– Богохульник ты! – с неожиданным для нее гневом произнесла мамаша.
– Да хоть горшком назови, только в печь не ставь, – захохотал Славка. – Вот на кого молиться нужно, – он указал на Шурика, – а не на эти картинки. – Новый жест в сторону висевших в красном углу икон.
– Кончай антирелигиозную агитацию! – вступился за мамашу Картошкин. – Да и вообще. Что ты в Боге понимаешь?!
– Может, ты понимаешь?!
– Да уж понимаю. Побольше твоего! Говоришь: Бога нет. А если есть?!
– Ты его видел?!
– Не видел, а осязал.
– Это как же?!
– Рассказывал уже…
– Это когда ты помер?
– Ну!
– И по трубе летал… – Славка хмыкнул.
– Ты вроде не веришь? – угрожающе произнес Картошкин.
– Хватит препираться, – Шурик лениво одернул готовых вцепиться друг в друга приятелей. – Встали и за мной!
Все поднялись, но выходить из дома никто не спешил. Даже Даша мешкала. Она нашла в углу свой серпасто-молоткастый флаг, развернула его и стала изучать, хорошо ли он прикреплен к древку.
«А ну их… – подумал Плацекин. – С кем я связался! Придурки какие-то… Одно слово: маргиналы». Словно пелена спала с его глаз. Он увидел себя в убогом домишке, среди таких же убогих людишек. Вчерашний спаситель, с его постоянной полуулыбкой, длинными сальными волосами и жиденькой бородкой, сильно смахивал на душевнобольного. В другое время он бы и разговаривать с ним не стал, а если и стал, то как солдат с вошью. К ногтю – и привет семье. И чего, скажите на милость, он сюда приперся? И что уж вовсе странно, ночь здесь провел. Благоверная супруга, наверное, трубку телефонную оборвала. Мужа нет, дочки нет… Что, собственно, происходит? Плацекин помнил: он пришел сюда, чтобы разобраться: с кем имеет дело. Разобрался! С придурками! Короче, нужно забирать Дашку отсюда. Тут Плацекин вспомнил свой сон. Заходишь в примерочную и проваливаешься в преисподнюю. А этот шут гороховый (так он обозначил Шурика) только ухмыляется. Нет, Людка, видимо, была права, определив в нем сумасшедшего.
Тут Шурик повернулся и взглянул на майора, будто кипятком ошпарил. И настроение Плацекина мгновенно изменилось. Ему вдруг захотелось встать по стойке «смирно» и преданно есть Александра Александровича взглядом. А ведь как будто ничего не произошло. И улыбка на лице по-прежнему неопределенная, и карие глаза смотрят все так же без выражения. Вот только мороз бежит по коже майора. Мороз восторга и собачьей преданности. И другие, похоже, чувствуют то же самое. Вон как восторженно засопели близнецы. И тихо охнула Даша. Не по-детски охнула. Уж больно чувственно. Насторожиться бы отцу. Схватить дочурку под мышку и бежать отсюда без оглядки. Но нет, нет!.. Воля майора вновь оказалась парализованной.
Джинсовый и его приспешники вышли из дому и столпились возле порога. Ярко светило солнце. Жидкая зелень палисадника казалась тропическим раем. Того и гляди, из зарослей полыни и чертополоха высунется морда ягуара, а на ветку яблони-дички вспорхнет попугай. Но попугая не наблюдалось. Лишь длиннохвостая сорока взлетела на конек крыши, горячо и сбивчиво застрекотав, как видно, приветствуя выход чудотворца и свиты. И праздная толпа, собравшаяся возле дома, так же невнятно загомонила. Раздались даже жиденькие хлопки. Джинсовый малый приветственно поднял руку, и аплодисменты усилились. Даша начала неистово махать своим стягом.
– Оставь пока тут, – негромко произнес Шурик в ее сторону, и девушка поспешно занесла знамя обратно в дом.
Они стояли, словно в нерешительности. Шурик – чуть поодаль, как бы отстранясь от своих спутников, а те выстроились в подобие шеренги и с обожанием взирали на него, ожидая дальнейших приказаний. Следом за гостями из дома выскользнула мамаша Картошкина, но держалась она в стороне, словно не желая смешиваться со свитой.
Все молчали. Наконец Шурик промолвил:
– Где храм божий? Показывайте дорогу.
Близнецы вышли вперед и встали по обеим сторонам процессии, которая медленно потекла, как бы определяя габариты движения и одновременно являясь «указующими перстами». Во главе шел джинсовый, за ним двигались Картошкин и Даша, а замыкал группу майор. На некотором расстоянии от группы широко ступала мамаша, а уж за ней шли зеваки. Минут через пятнадцать процессия вышла на улицу, ведшую к храму. Золотые купола церкви ярко горели на солнце, из распахнутых дверей доносилось тихое пение. Благодать, казалось, разлилась по окрестностям, словно молочный кисель. Наконец процессия приблизилась к каменным ступенькам, ведущим в церковь. Первым по ним взошел Шурик, за ним следовали остальные.
Плацекин отродясь не бывал в церкви. Лишь в смутных воспоминаниях мелькало нечто неясное, темное с позолотой, пронизанное колеблющимися огоньками, связанное со смутными детскими страхами и тревожными мыслями о смерти. Теперь же он уверенно и бездумно поднялся по ступеням вместе с остальными. Сзади напирала сопровождавшая их толпа. К плечу майора оказалась притиснутой седенькая головка мамаши, повязанная темным платочком.
В церкви шла служба. Отец Владимир, крупный красивый мужчина средних лет с волнистой черной бородой и выпуклыми глазами того же цвета, только что закончил читать проповедь и теперь размахивал кадилом перед иконой Спасителя, стоявшей с правой стороны иконостаса, скороговоркой повторяя: «Помилуй нас, Боже». Пятеро детей, три девочки и два мальчика, составлявшие хор, стоя на клиросе, тоненькими голосами запели «Господе воззвах».
Народу в храме оказалось не особенно много. Присутствовали в основном, как справедливо указывал Славка, пожилые женщины. Молодежи не было вовсе, и, может, поэтому лицо отца Владимира и его голос выражали равнодушие к происходящему.
Вошедшие остановились возле входа, словно не решаясь проходить дальше, но те, кто шел за ними, давили им в спины и невольно подталкивали вперед. Кроме того, толкавшиеся зеваки начали шуметь, не понимая, почему в дверях возникла пробка. Шум привлек внимание молящихся. Некоторые стали оборачиваться, совсем не обращая внимания на манипуляции отца Владимира с кадилом.
Поп тоже заметил, что смотрят вовсе не на него, а совсем в другую сторону, к тому же те, кто вновь прибыл, и вовсе мешают вести службу. Он прекратил махать кадилом и строгим голосом воскликнул:
– Почему в Божьем храме шум?! Что там за толпа в дверях?
Некоторое время все молчали. Потом Толик Картошкин довольно развязным тоном пояснил:
– Пришли вот посмотреть…
– Тут не музей и не дом культуры, а святое место, – так же строго заметил отец Владимир.
– А вы – управитель сего святого места, насколько я понимаю? – спросил Шурик, выступив вперед.
– Вне всякого сомнения, – насмешливо произнес отец Владимир. – Скорее даже не управитель, поскольку Господь у нас один, а его пастырь.
– Пастух другими словами?
– Вот-вот.
– А сей пастух умеет ли управлять своим стадом? Вести его в нужном направлении, другими словами?
Отец Владимир пренебрежительно взглянул на того, кто задавал столь странные вопросы. Дискутировать ему не хотелось, да и было бы с кем. Перед попом стоял, по виду, какой-то пьянчуга. Он был незнаком отцу Владимиру, но, поскольку рядом с ним пребывали довольно известные личности, в первую очередь Анатолий Картошкин, сомневаться в его наклонностях не приходилось. Алкаш, одним словом! И ведь набрался смелости и задает провокационные вопросы!
– Веду, как умею, – решил отшутиться отец Владимир.
– Ответ «как умею» в данном случае неуместен. Особого умения тут не нужно. Главное – верить. Вот вы верите ли в Господа?
Отец Владимир не счел нужным отвечать. Он лишь пренебрежительно взглянул на того, кто пытался дискредитировать его в глазах прихожан. Перед ним стоял мужчина, что называется, не первой свежести, по виду похожий на престарелого хиппи. Длинные волосы сосульками свисают к плечам, жидкая, козлиная борода словно приклеена к подбордку. На худом лице играет неопределенная улыбка. Глаза… Вот глаза у типа смотрели странно. Взгляд нельзя назвать твердым, строгим или хотя бы уверенным. Он скорее ускользающий, неопределенный, однако пронизывающий до самых глубин души.
– Ибо сказано в Писании: «Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные» . – На этот раз странный человек обращался не к отцу Владимиру, а к присутствующим в церкви прихожанам.
– Это я-то лжепророк?! – вскинулся поп, чье самолюбие было задето.
– Вновь сошлюсь на Писание: «Не всякий, говорящий Мне «Господи! Господи!», войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего небесного» .
«Эге, – в некотором смятении подумал отец Владимир, – а парнишка-то не прост. Цитатами так и сыпет. Кто он таков, черт побери? Может, из епархии с ревизией пожаловал? Дошли до архиерея какие-нибудь слухи, а еще вернее, кляузы, вот и послал с проверкой. Но почему он в мирском одеянии? И ведет себя весьма странно. Прилюдно диспут устраивает… Ладно. Если он желает диспута, то пускай его получит!»
– Сказано апостолом Павлом: «Никто да не обольщает вас пустыми словами, ибо за это приходит гнев Божий на сынов противления» .
– Да я никого и не обольщаю, – отозвался человек в джинсовом костюме. – Я просто пытаюсь выяснить: тверды ли вы в вере?
– Интересно, каким же образом вы хотите в этом удостовериться?
– Например: явите чудо.
Отец Владимир от души рассмеялся. Ему все стало понятно. Первое впечатление оказалось верным. Никакой это не проверяющий, а обыкновенный алкоголик, нахватавшийся верхушек, как многие в наше время. Какой же ревизор будет во всеуслышание толковать о чудесах. Отсмеявшись, батюшка громко и проникновенно возгласил:
– Молодой человек, я отнюдь не чудотворец, а служитель культа. Чудеса, видите ли, не входят в мои обязанности.
– Но если вы по-настоящему верите, а не втираете нам очки, то уж одно самое маленькое чудо соорудить сможете, – не отставал человек в джинсовом костюме. – Ведь вера, как вы знаете, горами движет.
«Наглеца нужно осадить, – решил отец Владимир. – А то вон прихожане уже резвиться начинают».
Действительно, некоторых молящихся, из тех, кто помоложе, обуяло нездоровое веселье, отнюдь не уместное в храме. Они озирались то на вновь прибывших, то на батюшку, улыбались и вообще скалили зубы. Чувствовалось: дискуссия занимает их куда больше, чем служба. Певшие на клиросе ребятишки веселились вовсю: толкались, возились, шмыгали носами.
– Знаете что, – сказал отец Владимир со всей строгостью, на которую только был способен. – Давайте прекратим наш спор. Вы мне мешаете! Прошу вас удалиться! В противном случае, я вызову милицию. – Тут поп узрел за спиной у джинсового малого майора Плацекина и вновь неприятно удивился. Только он хотел звать правоохранительные органы, а они тут как тут. Что бы это могло значить?
– А вот я могу чудеса творить, – неожиданно вмешался в разговор Картошкин. Народ в церкви захихикал.
«Теперь и этот!..» – отец Владимир еле сдерживался.
– Ну, давай демонстрируй… – он хотел добавить «придурок», но в последний момент удержался.
Толик подошел к иконе святого Пантелеймона, перед которой теплилось несколько свечек. Он встал перед иконой, упер в нее взор и обхватил голову руками.
Смешки прекратились. В церкви воцарилась напряженная тишина. Сама атмосфера, казалось, сгустилась и стала осязаемой. Слышно было, как потрескивают фитили свечей. Неожиданно одна свечка заколебалась, потом оторвалась от аналоя и поднялась в воздух. Она повисла над головой Толика. Синий огонек трепетал в потоке воздуха, но не гас.
Громкий выдох десятков ртов стал ответом этому явлению.
Свеча висела между отцом Владимиром и Картошкиным безо всякой опоры.
Поп, вытаращив глаза, взирал то на свечу, то на Картошкина, не в силах вымолвить ни слова.
– Фокус, – наконец еле слышно произнес он, однако человек в джинсовом костюме расслышал.
– А сейчас тоже фокус?! – громко спросил он и взмахнул руками.
Остальные свечи тоже взмыли в воздух и висели где-то под куполом, мерцая словно звездочки.
– Тоже, – произнес отец Владимир, хотя и с некоторым сомнением. – Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда.
– Вполне исчерпывающее объяснение, – хмыкнул человек в джинсовом костюме. – Ну хорошо… Тогда завершим наше выступление еще одним фокусом. Последним. – И он вновь сделал тот же жест.
Вначале как будто ничего не произошло, но очень скоро отец Владимир длинно и тоненько завизжал, как молочный поросенок-несмышленыш. Внимание публики переключилось на него, и тут все увидели: поп уже не стоит у алтаря, а медленно поднимается в воздух. Вначале он оторвался от пола всего на несколько сантиметров, но с каждой минутой возносился все выше и выше. Присутствующие в церкви, несмотря на полумрак, отчетливо видели, как поп судорожно болтает торчащими из-под рясы ногами, обутыми в модные кроссовки «Reebok».
Чем выше поднимался отец Владимир, тем все более мелодичные звуки он издавал. Если вначале они напоминали поросячий визг, то постепенно перешли в подобие птичьего щебета, даже скорее орлиного клекота. При этом физиономия отца Владимира потеряла всякое осмысленное выражение. Глаза вылезли из орбит и блуждали как у безумного, полные щеки тряслись… Наконец поп вознесся метра на три и остановился. Присутствующие, вытаращив глаза, благоговейно взирали на болтавшегося в воздухе. Отец Владимир словно плавал в невесомости. Вокруг его головы порхали зажженные свечи, образуя нимб. Ряса развевалась.
– Снимите меня отсюда, – наконец изрек он нечто членораздельное.
Но Шурик и его приспешники уже потеряли к попу всякий интерес. Они повернулись. Толпа, подпиравшая их сзади, поспешно расступилась, и чудотворцы неторопливо вышли из церкви. Лишь мамаша Картошкина замешкалась. Она продолжала смотреть на подвешенного и, похоже, о чем-то размышляла.
– Умоляю, снимите! – рыдал поп. – Помогите хоть кто-нибудь. Ради Христа окажите помощь!
И тут мамаша Картошкина тоже совершила чудо. Она перекрестила отца Владимира, и тот медленно и неуверенно опустился на земную твердь.

5

А что касается Нострадамуса… На этот счет у меня имеется собственная точка зрения. Я полагаю: данная фигура – собирательный образ. То есть Нострадамус, как историческая личность, безусловно, существовал. Однако приписываемые ему предсказания созданы вовсе не им. Вернее, не только им. Нострадамус жил в шестнадцатом веке и был в первую очередь врачом, а уж потом астрологом. Предсказаниями он увлекся во второй половине своей жизни и, будучи человеком практичным, в 1550 году выпустил их сборник или альманах, тут же ставший весьма популярным. Альманахи с его пророчествами стали регулярно печатать вплоть до его смерти. А после нее издание альманахов и календарей продолжил его ученик Шавиньи.
Шавиньи утверждал, что все предсказания, опубликованные после смерти Нострадамуса, сделаны им при жизни, но только сейчас предаются огласке. На самом же деле Шавиньи, зная, что предсказания пользуются весьма большим успехом, и стараясь сохранить спрос, создавал своего рода компиляции, составляя альманахи и календари частично из писаний Нострадамуса, а частично из собственных опусов, которые он выдавал за откровения своего учителя. В позднейшее время почти каждый издатель «Пророчеств Нострадамуса» добавлял туда что-нибудь свое. Сейчас уже не отличишь, что из предсказаний принадлежит именно Мэтру и что явилось плодами творчества последующих авторов. Вот если бы сравнить оригиналы, писаные рукой Нострадамуса, с современными текстами! Но, как известно, рукописи Мэтра не сохранились. Хотя поговаривают, кое-что имеется в архивах Ватикана. Однако это только легенды. Словом, сам черт сегодня не разберет, что там подлинное, а что фальшивка. 
Из интервью профессора Элдера Хаксли,
специалиста по средневековой литературе
из университета Хопкинса (Орегон).
Альманах «Medieval Culture» /
Приложение к журналу «Penthouse»

Возможно, читатель, увлеченный событиями в Верхнеоральске, забыл о других персонажах нашего повествования, а именно об Иване и Михаиле, в поисках редких книг забравшихся в непроходимые таежные дебри. Стоит напомнить, что изыскания двух друзей увенчались успехом. В самой чащобе они наткнулись на заброшенный староверческий скит, в котором сохранилась небольшая библиотека, состоявшая из уникальных печатных и рукописных томов.

Дальнейшие их действия были вполне обычны, и поэтому опишем их лишь вкратце. Нагруженные добычей «мародеры» вернулись к лодке, где их ждал проводник Фрол, потом компания спустилась вниз по реке, достигла отправной точки маршрута, погрузилась в самолет-кукурузник и отбыла из заповедных краев в относительно цивилизованные места. Потом была нудная поездка в насквозь пропыленном автобусе, поезд и, наконец, прибытие в родной Екатеринбург. Путешествие закончено!
И вот уже Иван Казанджий сидит за письменным столом в своей уютной квартирке и изучает добычу. Таково было одно из условий, которые он поставил перед организатором экспедиции Михаилом Гурфинкелем. По мнению Ивана, вначале нужно хотя бы бегло просмотреть находки, определить их ценность, а потом уже продавать. Мишка не возражал, поскольку знал дотошность приятеля и считал: первоначальные осмотр и анализ добычи только пойдут на пользу.
Обработка добытого материала, или, как про себя ее называл Иван, «возня» с книгами, заняла не один вечер. С чувством поистине благоговейным осторожно расстегивал он медные застежки и раскрывал черные крышки переплетов. Сотни лет было томам, и Казанджию становилось даже жутко от мысли: в чьих руках могли они побывать. Взять хотя бы вот это рукописное Евангелие. Если судить по начертанным вначале строкам, переписано оно в 7043 году от «сотворения мира». Производим несложный подсчет. Из первой цифры вычитаем 5508 – разницу между датами от «сотворения мира» и от «Рождества Христова», получаем 1535 год. Великому князю Ивану Четвертому, будущему Грозному, всего пять годков. До принятия царского титула еще двенадцать лет, а до взятия Казани и того больше – целых семнадцать! Книга выполнена, можно сказать, со всей возможной для того периода роскошью. Заставки, открывающие каждое из четырех Евангелий, – шедевр византийского орнамента. За почти пятьсот лет яркие краски, нанесенные на листики сусального золота, почти не изменились. Все так же играют разноцветьем, как и века тому назад. Для кого изготовлена эта книга? Может быть, для того же Грозного?
Казанджий переворачивал страницы, всматривался в широкие поля едва слышно похрустывающих листов, надеясь увидеть отпечатки пальцев царя. А вдруг вот этот затерявшийся меж страниц черный волосок – из бороды самого Ивана Васильевича? Сколько истлевших ныне пальцев касалось их, сколько глаз пристально всматривалось в написанные полууставом строки в надежде обрести в знании смысл жизни. Люди ушли, а книги остались. Переживут они и его. Вот только в чьи руки попадут? Хотя какая разница. В чьи бы ни попали, хранить их будут как зеницу ока, потому что им нет цены.
Среди солидного размера томов Иван заметил небольшую книгу в потрепанном переплете без застежек, темно-красной кожи. Книга, как явствовало из ее вида, побывала не в одних руках, во всяком случае, была читана не раз и не два. Иван обратил на нее внимание еще тогда, когда увидел первый раз. Там, посреди тайги, он лишь мельком заглянул в нее. Книга, как и большинство найденных томов, оказалась рукописной, но, судя по начертанию букв, значительно моложе остальных. Называлась она «Пророчества древнего французского звездочета, рекомого Михаилом Нострадамусом, о судьбах мира сего». Поля книги оказались заполнены комментариями, исполненными другими почерками и чернилами. Книгу в тот момент читать не имелось времени. Теперь же Иван с интересом раскрыл ее…
Впервые о французском астрологе Мишеле Нострадамусе и его предсказаниях Иван услышал, еще учась в университете. Однажды к нему в руки попала толстая пачка машинописных листов, на первом из которых имелся заголовок «Тайны звезд». Это был довольно корявый перевод английской или американской книжки, видимо, довольно давно ходившей по рукам в самиздатовском варианте, поскольку рукопись, судя по бледному, плохо читаемому тексту, являлась как минимум пятой копией, к тому же изрядно засаленной и даже в одном месте облитой кетчупом. Однако содержание заинтересовало Ивана. Речь в книге шла об астрологии, но большую ее часть занимал рассказ о Нострадамусе. Из книги явствовало, что этот астролог и врач, живший в шестнадцатом веке во Франции, предсказал практически все более-менее значимые события мировой истории аж до 3797 года. Вначале Иван принял содержание нелепого вида рукописи за явную чушь. Каким образом, спрашивается, обычный, пускай даже весьма образованный и сведущий человек средневековья, мог обозреть будущее на две с половиной тысячи лет вперед? Но когда он вчитался в захватанные страницы, то понял: как бы там ни было, а слава Нострадамуса вполне заслуженна. Во-первых, тот вполне конкретно предсказал ближайшие повороты истории родной ему Франции. Правда, четверостишья – катрены, содержащие пророчества, написаны довольно туманным языком, и при желании их можно подогнать под то или иное событие. Однако в предсказаниях имелась привязка к датам, поэтому совпадение предсказаний с конкретными событиями оказалось поразительным. Так Нострадамус предрек закат королевской династии Валуа и приход ей на смену Бурбонов, предсказал смерть Генриха IV, исчислил срок правления Людовика XIII и всех последующих французских королей вплоть до Наполеона. Было также предопределено большинство важнейших событий их царствований. Имеются катрены, хотя и весьма туманные, в которых намекается на события Великой французской революции, а уж приход к власти Наполеона представлен в катренах вполне конкретно. Даже происхождение и облик корсиканца предсказан. («Родом из морского, платящего дань города… «Близь Италии родится император». «Голова с короткими волосами захватит власть сатрапа».)
Однако не только эпизоды французской истории угадал неугомонный астролог. Его катрены охватывают практически все земли известного в ту пору мира, а не только Европу. Есть в них и предсказания о судьбах России. Правда, Россия в них фигурирует под названиями: Славяния, Тартария, Аквилон, Новый Вавилон. Вот как, например, обозначена эпоха Петра Первого.

В 1700 году многие будут уведены, 
Почти подчинив Аквилонский край. 

Или вот еще:

Усилия Аквилона будут велики: 
Дверь на Океан будет открыта .

Но самым удивительным оказалось пророчество о Новом Вавилоне, которое толкователи относили к СССР периода 1917–1991 годов. Оно содержится в послании Нострадамуса к Генриху II. В нем указано не только время существования «Нового Вавилона», но и некоторые этапы его истории.
«Объединится царство Бешеного, который будет прикидываться мудрецом… после великой собаки придет самый великий Сторожевой Пес, который разрушит все, даже то, что было разрушено ранее… 
Области, города, царства, поселки и провинции, которые сойдут со своих изначальных путей, чтобы стать свободными, поработят себя еще сильнее, и втайне будут рассержены своей «свободой». И потеряв совершенную религию, они начнут избивать левых, чтобы вернуться направо… И, приближаясь к новому разорению и в то время, как оно будет в самом разгаре, поднимутся властители и военные силы и отнимут у него (пса) два меча, и оставят ему (псу) только знамена. Привлеченный их изгибами народ заставит его идти прямо, не желая подчиниться противнику с его вскинутой рукой…» 
Как трактовалось в рукописи Бешеный – это Ленин, Сторожевой Пес – Сталин. Царство Бешеного – революция и новый коммунистический режим, и оппозиционные режиму движения, и даже нацисты с их приветствием (вскинутой рукой), и огромные потери в начале войны (разгром двух армий – потеря двух мечей), это все очевидные совпадения с реальностью.
Пророчество о 73 годах и 7 месяцах существования «Царства Бешеного» в точности исполнилось. (Эти строки один из предыдущих читателей жирно подчеркнул красным фломастером.)
В засаленной рукописи указывалось также, что существовали некогда «русские» пророчества Нострадамуса, но откуда они взялись и куда делись, оставалось тайной. Одному Богу было известно о содержащихся в нем пророчествах.
Нужно отметить, засаленная рукопись не произвела на Ивана особого впечатления. Он даже подумал, что никакая это не переводная книга, а сочинение какого-нибудь доморощенного оракула, не нашедшего в себе смелости предстать перед читателями под своим настоящим именем. Несколько позже Казанджий прочитал еще несколько публикаций, касающихся Нострадамуса, но ничего нового для себя не обнаружил. В одной статейке рассказывалось, что прорицания свои Нострадамус делал в некой металлической капсуле, вроде бы медной, в другой – что он, перед тем как вещать, принимал настои каких-то трав, в третьей – подчеркивался факт его еврейского происхождения. Историку, привыкшему оперировать фактами, а не домыслами, эти детали ничего не говорили. Допустим, еврей… допустим, принимал наркотики… Ну и что из этого следует?
И вот в руках у Ивана еще одно свидетельство деятельности таинственного астролога. Он открыл книгу. Итак, «Пророчество древнего французского звездочета Михаила Нострадамуса…». Чего ты там такого напророчил, Миша?
В начале книги рассказывалось, что жил некогда во французской земле некий врач, спасавший людей от Черной смерти… От чумы, значит. Но не столько медицинским искусством славился он, сколько своими предсказаниями о событиях в будущем, которые обязательно сбывались.
Дальше шли переводы катренов, снабженные комментариями. Вот, например:
Рим сокровенный, авгуром рекомо 
Галлы тревожат, не зная пощад. 
Кельты, однако, забыв осторожность, 
В земли Борея зачем-то спешат. 
Это про Наполеона, про то, как он завоевал Италийские земли, а потом пошел на Север, в Россию, и оплошал. 
Вихрь Аквилона осаду развеет. 
Пепел и прах через стены летит. 
Потом дождь тоску посеет, 
Им ловушку устроит. 
Пожар Москвы, раскисшие дороги, а следом снежные бураны. 
Последняя помощь почти у порога, 
Славянское войско стоит у границ. 
Смертоносный герой разрушит старый город, 
И он увидит, его Романия горит, 
Но не сможет потушить великий огонь. 
Это про то, как русские войска вступили во Францию в 1813 году и взяли Париж. 
Иван отложил книжку и задумался. А может быть, не тексты предрекают события, а, наоборот, комментируют их? Вполне возможно. Тот, кто переводил пророчества, неплохо разбирался в истории, вот и подогнал их содержание под конкретные факты. Проверить это очень просто. Ведь переводчик, как можно понять по архаизмам текста, жил довольно давно, а катрены охватывают мировые события до середины четвертого тысячелетия. Обратимся к относительно недавнему периоду.
Включены в Великую Германию 
Брабант и Фландрия, Гент, Брюгге и Булонь; 
Мир – лишь уловка. 
Армянский князь будет наступать на Вену и Кельн. 
У этого катрена не имелось комментариев, но догадаться о его смысле было не трудно. Вторая мировая война… Германия захватила почти всю Европу… Армянский князь?.. Возможно, речь идет о Сталине. В Средние века понятие «Грузия» отсутствовало, а все Закавказье именовалось Арменией. Вена была взята советскими войсками. А Кельн? Кажется, его захватили американцы. Но, может быть, под понятием «Кельн» подразумевается какой-нибудь другой город. Скажем, Берлин. В эпоху Нострадамуса единой Германии не существовало, а сам Берлин был крохотным городком в маркграфстве Бранденбург. Предположим, у него имелось второе название. Ведь существуют два Франкфурта: на Одере и на Рейне. Почему бы не быть Кельну на Шпрее?
Вполне правдоподобно. Ну хорошо. Допустим, Нострадамус предсказал и Вторую мировую войну. А дальше? Какие еще «открытия» он сделал? Россия по его терминологии Тартария. Ага, вот! Красный пожар! Хотя, разве пожары бывают зелеными? В фигуральном смысле, возможно, и бывают. Красный пожар, скорее всего, революция.
В царстве Тартара пылают пожары, 
Грады и веси объяты огнем. 
Красный пожар разожгли комиссары, 
Горе и ужас растут с каждым днем. 
Иван засмеялся. Явный бред! Откуда француз, живший в шестнадцатом веке, мог знать что-либо о комиссарах? Хотя «комиссар» – слово французское. Означает – «уполномоченный». Были еще камизары, участники кровавого крестьянского восстания в Лангедоке, в самом начале восемнадцатого века. Но какая тут связь? Вряд ли пророк мог представить себе современное значение понятия «комиссар». Похоже, кто-то, уже в наше время, сочинил это четверостишье и вставил в нострадамусовы писания, желая придать ему вид предсказания. Он вчитался в комментарии на полях рукописи против этого катрена.
И ведь все сбылось! Пришли нехристи и разрушили тысячелетнее царство, а самого царя вместе с семейством расстреляли. Хотя чего-то подобного и следовало ожидать. Истинной веры не было! Обмирщились! Чужебесием увлеклись. Хлыста Гришку возвысили, в царевнины спальни допустили… Вот и закономерный итог! Царица-немка святее православных хотела быть! 
«Ясно-понятно, – констатировал Иван. – Комментарии, во всяком случае часть из них, делались уже в наше время. Может быть, даже последней хозяйкой этих книг». Он вообразил следующую картину. Зимняя ночь в безбрежной тайге. Одинокая избушка меж громадных лиственниц и елей. В печи потрескивают поленья. Еле теплится масляная лампадка. На столе – огарок свечи. За столом сидит женщина, о чем-то думает, потом водит гусиным перышком по этим вот страницам… А вокруг на сотни верст ни души! Только повисла в беспредельной вышине ледяная луна, да слышится вдалеке тоскливый, волчий вой.
На следующей странице, которую он открыл, сверху крупно было написано:
«О пророках истинных и лживых». 
Судя по тому, что надпись была сделана крупнее, чем остальные, да еще аккуратно подчеркнута красными чернилами или тушью, эта часть центурий Нострадамуса представляла особый интерес для переводчика или комментатора рукописи. Сразу же под заголовком шел очередной катрен: 
Напрасно пророком толпа его славит 
И очень дивится словесам его. 
Не ждите свершений, чудес раньше срока, 
Потомкам оставив лишь страшное зло. 
Грядет лжемессия , – гласил комментарий. – В шестой год нового царства Водолея появится некто, будет прельщать и соблазнять, являя чудеса. И уверуют в него. Будет он обликом напоминать Спасителя и речами походить на него, и не каждый поймет: где истина, а где ложь и соблазн. И пойдут за ним люди, которым его прельстительные словеса и колдовские деяния заменят Истину.
«В седьмой год царства Водолея, – повторил про себя Иван. – Каково! Где же, интересно, он появится? Есть ли на этот счет какие-то указания?» Он стал читать дальше. Ага. Вот!

На границе меж двумя мирами,
Там где гор Гиперборейских хвост
Явится он миру. Люди сами
Там построят для пришельца мост.

Хвост Гиперборейских гор?.. Гиперборейскими горами в древности называли Уральские горы. Хвост?.. Очевидно, их южная оконечность. Смотрим комментарии.
Гипербореи – Уральские горы. Хвост – их юг, там где начинается Великая степь. Лжемессия откроет себя именно там. Почему? Из катрена явствует – почему. Там проходит граница между двумя мирами Европой и Азией. Видимо, лжемессия еще не знает, куда направит стопы. Люди должны указать ему путь, другими словами – «построить мост». Хотя, возможно, слова «построят для пришельца мост» означают что-то другое. Вот только что?
Распознать лжемессию будет несложно. Дерзк ими кудесами он проявит собственную сущность.
И станет зловещий пришелец 
Сердца неофитов смущать, 
Мертвых оживать заставит, 
В воздух тела поднимать. 
Даже так! Ну это, пожалуй, и вовсе сказка. Хотя оживление мертвецов – номер, который действует на окружающих беспроигрышно. Кто желает прослыть чудотворцем, обязательно должен иметь в своем арсенале подобный трюк. Взять хотя бы нынешних колдунов… Лонго демонстрировал в московском морге нечто подобное. Даже на видео заснято. Камера зафиксировала, как лежащее на каталке тело, по утверждению колдуна, «мертвое», выполнило несколько простейших движений. Правда, скептик-комментатор предположил, что к конечностям тела привязаны полупрозрачные капроновые лески, издали почти не видимые. Поднятие тел… Их отрыв от земли… Нечто подобное Иван не раз видел в голливудских фильмах. Да и в древнем, отечественном «Вие» ведьма летает… Очевидная чушь! И все же… Самое интересное во всей этой истории в том, что дата появления лжемессии указана вполне конкретно, да и место тоже. Юг Урала; нынешний год… А вдруг?!. Узнать, не имели ли место подобные события, собственно, не сложно. В областной публичной библиотеке имеются подшивки почти всех изданий, выпускающихся в регионе. Если какой-нибудь бездельник устроил показательные выступления, этот факт наверняка отражен в прессе. За подобными курьезами журналисты обычно гоняются. Сходить, что ли, в читальный зал для очистки совести?
Наш герой взглянул на часы. Он так увлекся штудированием добытых сокровищ, что совсем забыл о времени. Стояла глубокая ночь. Иван выключил свет, открыл окно и улегся в кровать. Несмотря на позднее время, в комнату врывался городской шум. Под окнами проносились машины, раздавались голоса и смех полночных гуляк. Казалось, он находится в каком-то южном городе, где на улицах никогда не смолкает музыка и царит безудержное веселье.
Иван лежал в постели и смотрел в потолок, на котором мелькали блики фар проезжающих автомобилей. Спать совершенно не хотелось. Возбуждение так и не улеглось. Голова была полна мыслей о только что прочитанном.
Нострадамус!
Казанджия и раньше привлекали подобные личности. Во все века встречались такие типы. Не то провидцы, не то авантюристы, не то мученики. А возможно, все три ипостаси органично воплощались в одном лице. Ди и Келли, Парацельс, доктор Фауст, Калиостро и Сен-Жермен, Сильвестр Медведев … А почти современники: Блаватская, Гурджиев, Штайнер , да тот же Распутин… Перечислять можно долго. Кто они? Что сделали для человечества? Открывают ли их учения путь к свету или, наоборот, ведут в тупик? Взять хотя бы пророчества Нострадамуса. Даже если допустить, что они действительно указывают на то или иное событие, есть ли от них польза? Ну, предсказал он Вторую мировую войну. И что?! Разве ее удалось предотвратить? Нет! А раз так, какая польза от Нострадамовых катренов? Попробуем разобраться. Нет события, нет и предсказания. Короче говоря, использовать предсказание, чтобы предотвратить событие, невозможно. Но так ли это? А если допустить, что некто все же сумел принять меры, и ход истории пошел по-другому? В фантастических повествованиях подобное случается. Взять хотя бы хрестоматийный рассказ Бредбери. Путешественник во времени случайно раздавил бабочку, и реальность изменилась. В таком случае и предсказание должно исчезнуть? А если нет? События не было, а катрен, указывающий на него, существует. Не поэтому ли содержание катренов столь туманно? Хотя туманно оно, скорее всего, по другой причине. Просто во времена Нострадамуса не существовало понятий: Россия, Америка… Самолетов, подводных лодок, баллистических ракет, тем более ядерного оружия и вообразить никто не мог. Поэтому Нострадамус и оперировал доступными для тогдашнего человека понятиями. Ведь события своего времени, скажем, гибель на рыцарском турнире короля Генриха II, он предсказал весьма точно, и в понятных выражениях. Но Бог с ним, с Генрихом… Сейчас речь идет о совершенно конкретной дате и совершенно конкретном месте действия. Однако пока что ничего не предвещает развития событий, связанных с этим предсказанием. Или он просто не в курсе. Возможно, они уже начались…
Блики света на потолке постепенно сбивались в причудливый узор. И мысли Ивана тоже принимали все более причудливый характер. Логика уступила место сумбуру, а потом и вовсе все смешалось. Он зевнул, потянулся и закрыл глаза.

Прошло несколько дней. Иван продолжал копаться в привезенных книгах, однако делал это нехотя, словно через силу. Несколько раз он пытался вновь взяться за «Пророчества Нострадамуса», но разобрав пару-другую катренов, откладывал их в сторону. Прояснить ситуацию с тем предсказанием, которое привлекло внимание, он тоже не спешил. Иван словно ждал какого-то события, которое само должно вывести на разгадку… Ну, если не на разгадку, то хотя бы подсказать направление движения к ней. Так и случилось. В одно прекрасное утро явился Мишка Гурфинкель и с порога предложил:
– Едем в Верхнеоральск!
– В Верхнеоральск? Это где же?
– Да тут неподалеку. Километров пятьсот к югу. Часов за шесть-семь докатим. Дорога хорошая, погода тоже… Так что, Ванечка, собирайся. Сегодня же и двинем.
– Но что там делать?
– Да… – неопределенно промямлил Мишка. – Дела некоторые у меня там.
– У тебя! А у меня и знакомых в этом Верхнеоральске не имеется. С какой стати?..

– Мы же с тобой вроде как компаньоны.
– Помощь, что ли, нужна?
– В некотором роде.
– Но ты же знаешь: я коммерцией не интересуюсь.
– Да это и не коммерция…
– А что же? Ты расскажи толком.
– Видишь ли. В этом Верхнеоральске живет один человек, который интересуется старопечатными книгами. Типа, коллекционирует. Денег у него полно, и он время от времени что-нибудь подкупает. Но, по правде говоря, волокет он в этом, в книгах старых, то есть не очень чтобы… Так что ему нужна консультация знающего человека. Тебя, например.
– Повторяю, торговля не для меня.
– А я и не заставляю тебя торговать. Расскажешь пару исторических анекдотов, потом покажешь товар лицом, а уж остальное за мной.
– Я думал, ты продашь книги знающим людям.
– Откуда сейчас знающие?! Откуда?! Все только деньги вложить желают во что-нибудь стоящее. Я тут, у нас, походил, позвонил… Интересует многих, но цена, видишь ли, слишком высока. Я говорю: так и расходы велики. Ездили черт-те куда. Страдали, мокли под дождем, утопали в болоте, подвергались нападениям диких зверей…
– Ну, хватил!
– А чего?.. Медведь же был! Чуть не сожрал нас, гад! Короче, говорю, это вам не по здешним трущобам шнырять. Но народ нынче тертый. Его словесами не пронять. Соглашаются: мол, да, конечно… понимаем… Но извини, Мишенька; слишком ты круто заценил. Уступи, тогда купим. И цену предлагают бросовую.
– Так отвези в Москву.
– В Москву… Можно, конечно. Но и там не лохи. Повторится та же история. К тому же дорога… На самолете везти опасно, поездом накладно… А этому верхнеоральскому деятелю загнать два-три тома – самое то. Для почину, так сказать. Я давно приметил: стоит начать продажу, а потом клиенты сами прибегут. Я, кстати, этому черту уже звякнул. Ждет он нас. Так что вперед!
– Слушай, Мишка. Я к тебе в подручные не нанимался, – уже сдаваясь, проговорил Иван. – У меня свои дела, своя жизнь. Да и вообще, торговать стариной мне претит.
– А кушать хлеб с маслом не претит? Кончай ломаться. От тебя что требуется? Корочки показать, да щеки потуже надувать. А дальше мои проблемы.
– Кто он такой, этот твой клиент?
– Да поп местный. Отец Владимир. Тот еще гусь. Жучила! Но деньги дает хорошие. Заодно посмотришь его коллекцию. Книг немного, но большинство – стоящие. Причем не только церковные. Есть, например, «Уложение» царя Алексея Михайловича, неполный «Дон Кихот» издания Эльзевиров , кажется, начало восемнадцатого, «Библия» с гравюрами Дорэ. Словом, подборка неплохая. Вот и глянешь…

Могучие сосновые боры, стеной стоявшие по обе стороны дороги, скоро кончились. «BMW» несся по шоссе меж пологими холмами, среди которых то тут, то там мелькали голубые блюдца озер. Время от времени машина проезжала мимо деревень, где вдоль дороги местные жители продавали всякую всячину: картошку, редиску, лук, яйца и мясо. Тут же торговали пирожками, жарили шашлыки, поили чаем из огромных самоваров. Словом, все было подчинено интересам проезжающих.
Начинался Южный Урал. Если верить Нострадамусу, где-то среди этих холмов и перелесков таился лжемессия. Иван хмыкнул…
– Ты чего? – встрепенулся Мишка.
– Да так… А ты бывал в этом Верхнеоральске?
– Два раза. Городишко крохотный. Промышленности, насколько я понял, никакой. Видок у него – как при царе Горохе. Там и домов-то современных почти нет. Центр сельскохозяйственного района. Но живут крепко.
– За счет чего же?
Мишка пожал плечами:
– Кто его знает. Может, благодаря собственным подворьям. Поросят выращивают, телят… А мясо на продажу возят в Соцгород. Он совсем недалеко. Кроме того, граница с Казахстаном рядом. А значит, контрабанда… Или воровство…
– Как это?
– Очень просто. В Казахстане воруют скот и переправляют в Россию. А тут перерабатывают на колбасу. Народ нынче ушлый.
– А этот отец Владимир?..
– Служит в тамошней церкви. Видный мужчина из себя. Однако попивает, похоже. Со скуки, видать. Понятное дело: никаких развлечений. Разве что по бабам бегать. Так за это дело попадья его скалкой лупит. Стервозная особа, между нами. Детей у них нет. Вот он от безделья книжки и решил коллекционировать. Сейчас все что-нибудь собирают, – Мишка хохотнул. – На наше счастье.
Верхнеоральск – городок в прошлом казачий. Но найти в нем что-либо стоящее – это вряд ли. Может, шашка какая сыщется… или обрез. Но больше всего там утюгов. Знаешь, в которые уголья закладывают. Ими пользуются и по сей день. Представляешь?! И в Туву ездить не нужно. Древний быт, вот он, под боком. Кстати, там тоже староверы живут… Или жили. Отец Владимир рассказывал. Деловой он мужик, хотя и выпивоха. Мясопереработку имеет – колбасу делает, пельмени… Вроде еще молоком подторговывает.
– Это как?
– Да очень просто. Имеет с десяток голов крупного рогатого скота. Не сам доит, конечно. Тем более не супружница его. Нанимает людей. Пастух, доярки… все такое. А надои сдают на молокозавод. – Мишка оторвал ладонь от руля и потер большой палец об указательный, словно пересчитывал деньги. – Нормальный бизнес.
– А между делом проповеди читает, – язвительно заметил Иван.
– А чего… Все – путем! Так и нужно жить. Нести и телесное, и духовное в массы.
Пейзаж постепенно изменился. Вместо холмов и озер по обе стороны шоссе теперь лежала распаханная степь, на которой то там то сям, словно бородавки, торчали березовые колки.
Иван равнодушно глазел по сторонам, размышляя: за каким чертом его потянуло в этот неведомый городишко. Сидел бы дома, в Свердловске, копался бы в книгах… А тут едет… Куда, зачем?..
«А может, все это неспроста? – нашептывал внутренний голос. – Может, это путешествие – часть какого-то тайного плана, вернее, интриги, в которую его втягивают. Или уже втянули? Но кто? И зачем?»
Его не покидало родившееся в последнее время, однако уже крепко сидящее в подсознании ощущение: некто манипулирует им, дергает за невидимые ниточки, заставляя двигаться, да что там двигаться, думать по заданной схеме. Ощущение это возникло еще там, в Туве, в чащобах… Дорога сквозь бурелом в заброшенный скит; восьмиконечный крест на коньке; черные тома… Словно те, кто некогда касался этих книг, тянут к нему свои руки из дремучих веков, пытаются подцепить костлявыми пальцами, направить в ведомом только им направлении.
– По шашлычку? – неожиданно прервал поток смутных мыслей голос Мишки.
– Чего? – не понял Иван.
– Подкрепиться, говорю, надо бы. Сейчас на пути возникнет деревенька. В ней шашлычки отменные жарят. На любой вкус. Из баранины, из свинины… Можно и из собачатины заказать, – он сочно засмеялся. – Ты какой предпочитаешь? Я лично свиные люблю, да чтоб пожирнее. Съедим по паре. Ты пивком запьешь, а я компотом или кофеем. Ехать еще прилично, так что нужно подхарчиться.
Иван, естественно, не возражал.
Шашлыки и вправду оказались неплохи. Они сидели в небольшом зальце, переделанном из строительной бытовки. Иван пил пиво, а Мишка дожевывал последний кусок сочного мяса.
– Еще по одному, что ли? – неуверенно произнес он. – Ты как?
– Мне хватит.
– А я, пожалуй, приму последний.
Но, видно, Мишка не рассчитал своих сил. Съев половину, он утробно рыгнул, глотнул клюквенного морса и сообщил:
– До упора. Больше не лезет.
– А ты найди в себе ресурс.
– Какой тут ресурс. Налопался от пуза. Глаза только не сыты. Ну, если один кусочек. – Он оглядел внутренности зальца. Поодаль, за столом сидели три парня, по виду кавказцы, и, сдвинув головы, о чем-то таинственно шептались. В дальнем углу дремал пьяный.
– Нормально, Иван Петрович… Я говорю: нормально живут. – Он кивнул в сторону буфетчицы, уставившейся в экран маленького телевизора, по которому шел какой-то сериал. – И шашлыки тебе, и водка… А хочешь – пиво трескай. Или, допустим, коньяк. Даже вон виски имеется. Капитализм! А раньше… И вспоминать тошно. На дороге пусто. Разве пирожок с картошкой купишь, да и то – из-под полы. Опасались, стереглись… В каждом покупателе мента подосланного видели. Частное предпринимательство не приветствовалось. Ты вот мне скажи, – неожиданно перевел он разговор, – сколько в своем универе зарабатываешь?
– Все мои.
– А все же?
– Меньше твоего. Намного.
– Это понятно. А больше не хочешь?
– С твоей, что ли, помощью?
– Хотя бы. Я вот не понимаю этого целенаправленного сиротства. Ладно, когда один. А заведешь семейство? Жена, детки по углам… И все жрать просят. Причем жратву подавай повкусней. Но, как говорится: не хлебом единым… Накормишь, нужны будут тряпки, тачка… Да поехать на отдых куда-нибудь захочется. Хотя бы в Турцию. А откуда бабульки? Кандидатам нынче много не платят. Так давай ко мне. Как раз компаньон нужен. Объемы растут, за товаром пригляд требуется. Раз в пять больше зашибать будешь, а то и в десять. Я к тебе пригляделся. Ты меня устраиваешь. А излишне щепетилен… Так это явление временное. Быстро пройдет.
– Ты думаешь?
– Уверен! Все в основном одинаковы. Всем нужны деньги, и чтобы их было побольше. Нет, я понимаю, встречаются и исключения. Но таких мало. Крайне мало! Так что?
– Надо подумать.
– Ну думай, думай… С другой стороны, тебе никто не мешает заниматься наукой. Да ради Бога! Только на пользу пойдет.
– Это как же совместить?
– Другие же совмещают. Я же тебе рассказывал про попа, к которому мы едем. И мясопереработка у него имеется, и молочная ферма… И молиться не мешают. Еще как кадилом машет. Я сам видел. Святой человек, одним словом. Но вот в коммерции своего не упустит. Побольше бы таких.
– И что тогда?
– Тогда знамя капитализма, не знаю уж, какого оно цвета, но точно не красного, в полную силу заплещется над нашей многострадальной родиной. А то вроде взвилось и тут же сникло. Опять взвилось – опять сникло. А нужно, чтоб реяло постоянно.

В Верхнеоральск приехали под вечер. Перед самым городом их застигла гроза. Кучевые облака, весь день без толку болтавшиеся в небесах, сгустились, почернели и превратились в тучи, похожие на клокастых верблюдов, которые повисли над самой землей, словно прилегли на отдых. Первая капля шлепнулась на ветровое стекло, напомнив видом делящуюся амебу, какой ее рисуют в учебниках биологии. Затем сверкнуло, послышался слабенький гром, будто груда пустых консервных жестянок рухнула на землю. И полило! Мириады капель слились в единый поток. Машина неслась по асфальту, как по реке, а сверху изливались водопады. Молнии пронзали тучи и впивались в раскисшие поля, и Ивану казалось: одна из них вот-вот ударит в машину. Та же мысль, видать, появилась и у Мишки, потому что он спросил:
– А если в нас попадет?
– Ничего не будет, – авторитетно заметил Иван. – Ведь машина заземлена.
Мишка с сомнением покачал головой, но развивать тему не стал, а только снизил скорость.
Гроза кончилась так же внезапно, как и началась. Тучи унеслись на юг. Умытые небеса вновь заблистали фарфоровой голубизной.
– И в жизни так же, – неожиданно заявил Мишка.
– Ты о чем? – не понял Иван.
– Да о дожде. Бывает, неприятностей и не ждешь вовсе, а они тут как тут. Наползут как тучи, и кажется, нет им конца. А пройдет малость времени, и рассосутся, словно их и не было.
– Глубокая мысль, – прокомментировал Иван.
– А ты не смейся, а лучше бери на вооружение. Никогда не стоит отчаиваться. Все, как известно, проходит.

Городок оказался именно таким, каким его представлял Иван по рассказам Мишки, старым, грязноватым и каким-то скособоченным. Возможно, это ощущение возникало потому, что на пути им встретилась пара-тройка древних особнячков, подпертых для устойчивости громадными деревянными сваями. И еще одна деталь удивила Ивана. На улицах Верхнеоральска было слишком многолюдно. То тут, то там встречались группки о чем-то оживленно переговаривавшихся и размахивавших руками граждан. Если бы, скажем, это явление наблюдалось в каком-нибудь крупном городе накануне ответственного футбольного матча, тогда все было бы понятно. Но здесь, в степной глуши, в час, в который население должно сидеть перед экранами телевизоров и напряженно взирать на похождения ментов на Улицах разбитых фонарей, подобная социальная активность казалась странной.
– Как думаешь: чего это они митингуют? – недоуменно спросил Иван у Мишки.
– Выпили, видать, – авторитетно ответил Гурфинкель. – Сегодня, кстати, какой день?
– Суббота, кажется…
– Тогда все ясно! Престольный праздник у них. Знаешь: такое религиозное мероприятие.
– Что-то не похоже, – в сомнении заметил Иван. – Если бы религиозное мероприятие, тогда бы они просто шатались по улицам и орали песни, а тут, ты посмотри, о чем-то спорят.
– Ничего не значит, – засмеялся Мишка. – Может, просто ведут дискуссию о Символе Веры. Или выборы в местную администрацию проходят… Сейчас разберемся. Отец Владимир наверняка в курсе.
«BMW» медленно ехал по улице, то и дело притормаживая и даже останавливаясь перед кучками людей, которые, только когда машина подъезжала к ним вплотную, неохотно расступались. Наконец впереди показались голубые купола храма. Возле церкви стояло особенно много народу.
– Я же говорю, празднуют, – удовлетворенно констатировал Мишка. – Как там у Ильфа и Петрова в «Золотом теленке»?.. «Праздники такого рода, – разъяснил водитель «Антилопы», – часто бывают у селян».
– Молодец, помнишь классику! – одобрил Иван. – И все-таки могу поспорить, здесь нечто иное.
Машина обогнула церковную ограду и остановилась перед добротным двухэтажным домом из красного кирпича.
– Приехали, – сообщил Гурфинкель. – Вот его хоромы. Пойдем навестим служителя культа.
Они поднялись на крыльцо, по обеим сторонам которого имелась ажурная кованая решетка, и Мишка нажал на кнопку звонка.
Иван услышал, как где-то в глубине дома раздалось мелодичное бряцание, но никто не открывал. С полминуты Мишка ждал, потом снова надавил кнопку. И вновь никакой реакции не последовало.
– Не вовремя приехали, – насмешливо заметил Мишка. – Трахаются, видать… Придется вам, святые угодники, прервать акт. Неудобно, конечно, но куда же нам деваться.
– Может, ушел куда? – предположил Иван.
– Куда он, к черту, мог уйти?! Гулять, что ли? Не верю! К тому же в доме он не один. Есть еще матушка, как там ее величают? Кажется, Верой. Да и прислуга имеется. – И Мишка вновь стал звонить.
Наконец за дверью послышалась возня, и она слегка приоткрылась. В проем просунулась голова, повязанная платочком, принадлежащая, по-видимому, существу женского пола.
– Кого нужно? – хмуро спросила голова.
– Отца Владимира, – ответил Мишка.
– Нету его.
– Как это нет?! – возмутился Мишка. – Мы договаривались… Нам назначено.
– Кого там нечистый принес, Фрося? – расслышал Иван женский голос, раздавшийся откуда-то из глубин дома.
– Говорят: назначено.
Дверь раскрылась чуть шире. На пороге возникла миловидная молодая дама в махровом халате. Голова ее была повязана банным полотенцем.
– Вам кого, ребята?
– Во-первых, с легким паром, – сказал Мишка. – Здравствуйте, матушка. Мы с отцом Владимиром договаривались о встрече. Именно сегодня. Приехали издалека. Тащились, можно сказать, целый день, и вдруг такой облом. Куда же он, матушка, делся? Уж не вознесся ли?
Однако Мишкина шутка отнюдь не вызвала смеха. Напротив, обитатели дома, похоже, испугались. Женщина в платочке поспешно перекрестилась, а лицо попадьи перекосилось, как от зубной боли. Она с испуганным недовольством оглядела приезжих, потом распахнула дверь:
– Хорошо, заходите.
Мишка, а следом за ним Иван прошли в просторный, прекрасно обставленный холл.
– Садитесь пока… – попадья указала на кожаные кресла. – Вы, ребята, не вовремя прибыли.
– Что значит не вовремя? – Мишка, похоже, разозлился. – Мы же не просто так прикатили, а по делу. Серьезному делу! И заранее сговорились. Мы люди деловые и ответственные. Так что отведите нас к отцу Владимиру.
– Я понимаю… – тон попадьи смягчился. – Но отец Владимир… Как бы выразиться поделикатнее… Заболел.
– Как заболел? Когда мы вчера созванивались, он был совершенно здоров. Вы поймите, матушка, мы проехали тысячу километров (тут он загнул)… даже с лишним. Конечно, я понимаю: болезнь есть болезнь… И все же… Неужели он так плох, что мы с ним не можем пообщаться?
И попадью словно прорвало. Миловидное ее лицо вдруг стало злым и плаксивым.
– У нас тут такое творится! – почти завизжала она. – Такое!!!
– А что, позвольте узнать, у вас происходит?
– Светопреставление! – завопило существо в платочке, при ближайшем рассмотрении оказавшееся сухонькой старушенцией с чрезвычайно постным выражением лица. – Истинное светопреставление!
– Пожалуйста, сообщите подробности, – настаивал Мишка. – И скажите: пока мы к вам добирались, обратили внимание на некое смятение в здешних умах. То есть по улицам вашего города бродят людские толпы, машут руками, что-то сбивчиво толкуют… Как это все понимать?
– Вот-вот, и я об этом же, – горячо заговорила попадья. – Тут у нас такие дела творятся, такие дела!..
– Поконкретнее.
– Началось все несколько дней назад…
И попадья сбивчиво, однако более или менее последовательно и не слишком перевирая, поведала о событиях, которые читатель и так знает.
При рассказе об оживлении на кладбище тела Толика Картошкина на лице Мишки появилась скептическая усмешка, а Иван насторожился, а когда повествование попадьи пошло до событий в храме, Мишка откровенно ухмылялся. Однако попадья не обращала внимания на подобные проявления сомнения. Судя по всему, ей просто очень хотелось выговориться.
– Так говорите, матушка, отец Владимир в воздух поднимался? – едва сдерживая смех, переспросил Мишка.
Попадья молча кивнула.
– Истинная правда! – заверещала постная старушка. – Своими глазами зрела.
– И высоко ли?
Тут до попадьи, похоже, дошло, что ей как будто не верят.

– Я бы, ребята, и сама засомневалась, если бы мне кто-нибудь подобное рассказал, но все видели… А про Картошкина тоже правда… Вот матушкой Богородицей клянусь, – и попадья перекрестилась.
– И кто же за этим, по-вашему, стоит? – поинтересовался Иван.
– А стоит один проходимец, – тут же ответствовала попадья. – Мужчина средних лет, зовут Шуриком, длинноволосый, с бородкой, ходит в джинсовой одежде… Собрал вокруг себя шатию из местных алкоголиков, шатается по городу и народ смущает. Да вы сами видели… Вызывает народные волнения.
– Но если судить по вашим рассказам, – снова перехватил инициативу Мишка, – он чудеса творит.
– Не знаю, какие уж чудеса, скорее их можно назвать мерзостями.
«Ну, вот предсказание и сбылось, – думал Иван. – Выходит лжемессия все же объявился! Неужели подобное возможно? Значит, Нострадамус или кто-то другой, сделавший предсказание, оказался прав. Но почему сейчас? И как могло случиться, что именно в этот момент он, Иван Казанджий, оказался рядом? Совпадение? Но вряд ли подобные совпадения возможны. Сначала к нему в руки попадает книга пророчеств, и как только он с ней знакомится, одно из пророчеств начинает сбываться. Как пишет желтая пресса: «Невероятно, но факт!» Нужно познакомиться и пообщаться с этим лжемессией, или кто он там на самом деле…»
И тут случилось следующее.
В проеме двери в холл возник сам отец Владимир – чернобородый красавец с солидным брюшком. Выглядел он довольно своеобразно. Из одежды на священнике имелись только синие трусы и майка фирмы «Аdidas», зато на груди болтался золотой наперстный крест на массивной цепочке. Длинные волосы страшно всклокочены, взор дико блуждал.
Попадья тихонько воскликнула: «Ах!»
– Истинно реку вам!.. – возгласил отец Владимир и поднял указательный палец правой руки к потолку. – Истинно реку: явился Антихрист! Да, Антихрист! А с ним глад, мор, геенна огненная, звери из моря, саранча и скорпионы…
Он замолчал, окинул присутствующих отсутствующим взглядом, и было заметно – мысли его где-то очень, очень далеко.
– Ну вот, приехали, – констатировал Мишка. – Ку-ку!

6

В  последнее время в средствах массовой информации довольно часто упоминается имя Григория Грабового. Этот, как его величают некоторые, «светлый маг», оказывается, готов воскресить погибших в Беслане, стоит лишь собрать энную сумму. Каким образом он это сделает, остается неясным, однако часть тех, чьи родственники, в первую очередь дети, погибли в ходе бесланских событий в сентябре 2004 года, видимо, уверовали в подобную возможность. В беседе с представителями «светлого мага» «уверовавшие» настойчиво интересовались, в каком виде вернутся к ним дети, как они будут выглядеть и т. д. Нам инициатива «светлого мага» кажется весьма сомнительной. Пока что не известно ни об одном подлинном воскрешении умерших с помощью каких-либо манипуляций, заклинаний или молитв. Как известно, успешно воскрешал мертвых лишь Иисус Христос. Хотя Грабовой называет себя новым воплощением Сына Божьего…
Выдержка из статьи «Черная магия
и ее разоблачение»,
журнал «Оракуляр» № 10, 2005 г.

Жила-была в Верхнеоральске молодая семья по фамилии Соколовы. Муж – Соколов Гена – работал электриком на хлебокомбинате, жена – Соколова Света – продавала косметику и парфюмерию в верхнеоральском универмаге, именуемом нынче «Купеческий пассаж». Имелся еще и Соколов Слава – ребенок трех лет от роду. Вот об этом Славе и пойдет речь.
Надо же такому случиться, что Слава заболел. Он, попросту говоря, довольно сильно простыл после того, как соседская девочка Таня напоила его холодными сливками. День был жаркий. Слава находился под присмотром означенной Тани, поскольку родители в это время трудились в вышеуказанных организациях, а его родная бабушка Анна Григорьевна отлучилась из дому на часок-другой окучивать картошку и одновременно бороться с колорадским жуком. Слава играл в песке во дворе, а Таня сидела рядом и читала книжку. Но читала невнимательно, потому что была ответственной девочкой и старалась не спускать глаз с малютки. В один прекрасный момент ей стало жарко, она пошла в дом, спустилась в погреб и, нацедив себе в поллитровую банку сливок, вернулась во двор. Слава увидел, что девочка пьет, и потребовал дать и ему. Таня охотно согласилась, потому как сливки на ее вкус оказались чуть кисловаты. Малютка выдул почти всю банку и вновь отправился возиться в песке. А вечером он заболел.
Тут нужно заметить, что Слава не просто простыл, а подцепил не часто встречающуюся в наше время дифтерию. Поскольку ни в ясли, ни в садик он отродясь не ходил, то прививок ему не делали. То, что ребенок болен, заметили не сразу. Кашляет – и пускай себе кашляет… Однако к ночи поднялась температура. Кашель стал каким-то лающим, Слава сильно потел и скоро впал в забытье. Мать, едва дождавшись утра, побежала в больницу. На ее беду, стоял июль, городская медицина в основном пребывала в отпусках, и Светлана со Славой попали на прием к совсем молоденькой врачихе, и даже не врачихе, а практикантке, которая редкую болезнь не распознала, поскольку училась на «тройки», и, решив, что это обычная простуда, назначила малютке кальцекс и отпустила с миром. Однако таблетки Слава отрыгивал. Ему становилось все хуже, лающий кашель превратился в хрип, температура поднялась почти до сорока. Вызвали «Скорую помощь». Но к тому времени, когда она приехала, ребенок скончался, задохнувшись собственной мокротой.
Смерть Славы стала для семейства потрясением. Беременность у Светы проходила очень тяжело. Опасались выкидыша, мальчик родился недоношенным, и под вопросом стояло появление дальнейшего потомства. Тут же стали искать виновных. Теща в слезах призналась Гене, что отлучалась на картошку и ребенка доверила девчонке-несмышленышу. Начали по душам толковать с Таней. Всплыли злосчастные сливки… Короче, в смерти Славы оказался виновен не один, а сразу три человека, включая и бестолковую докторицу. Спросить по такому случаю не с кого. Нужно было хоронить усопшее чадо. И тут теща, Анна Григорьевна, вспомнила о последних событиях в Верхнеоральске и о факте оживления Толика Картошкина, благо он имел место всего лишь три дня назад. Гена ничего об этом не ведал, Света вроде слышала, но краем уха, зато Анна Григорьевна располагала подробной информацией. Она и рассказала: кто конкретно оживлял. Последняя надежда посетила сердца скорбящих родителей. Света схватила холодное тельце сына, завернула его в голубое покрывало и побежала к дому Картошкиных. Следом, захватив все имеющиеся в доме деньги (тридцать две тысячи рублей) и ценности (два золотых обручальных кольца, золотой кулон – сердечко с синим камешком, на золотой же цепочке, и старинные золотые серьги в виде полумесяцев), отправился и Гена, а теща унеслась к Картошкиным самой первой.
Стояла глубокая ночь, когда страдальцы остановились возле дверей, за которыми им виделось спасение. Света робко постучалась, но Гена чуть отодвинул ее и замолотил что есть силы. Дверь тотчас отворилась. На пороге стояла мамаша Картошкина, а из-за ее плеча высовывалась теща Гены. Мамаша жестом пригласила несчастных родителей в дом. Дальнейшие события представлялись им впоследствии, словно в каком-то тумане. Света прошла в горницу, где находились какие-то люди. Она развернула сверток и положила мертвое чадо на круглый стол, прямо в круг света, отбрасываемого абажуром. Посиневший труп младенца занял почти всю площадь столешницы. К телу подошел какой-то человек, потыкал его пальцем и отрицательно покачал головой. Люди в комнате загомонили. Гена достал всю имевшуюся при себе наличность, а также золото и положил рядом с мертвым сыном. Но человек, осматривавший тело, вновь покачал головой и заговорил.
По его словам, насколько их смогла запомнить Света, выходило, что душа мальчика уже не на Земле и возврату не подлежит.
Гена стал совать таинственному человеку деньги, но тот только отрицательно мотал головой.
Несчастным родителям не оставалось ничего другого, как покинуть дом Картошкиных.
Уже к обеду следующего дня весть о трагедии в семействе Соколовых, об их походе к чудотворцу (а именно так в народе стали называть «джинсового» Шурика) и об отказе того оживлять младенца разнеслась по Верхнеоральску. Передавали и слова чудотворца о душе ребенка, которая уже на небесах. Все это произносилось с благоговением, хотя имелись и такие, которые осуждали чудотворца за неумение или нежелание оживить младенца.
«Вот ведь какой! – саркастически толковали они. – Алкоголика (имелся в виду Толик Картошкин) вернул с того света, а невинное дитя не смог. А может, просто не захотел… И вообще, почему он, чудотворец этот, якшается только с разной швалью? Медом у них намазано, что ли? А с попом как поступил?! Насмехался над ним! По какой причине?! Чем отец Владимир плох? Красивый, язык подвешен… А истинно ли он верует или нет – кому какое дело?»
Как бы там ни было, все эти события вызвали огромное смятение в массах. Люди вышли на улицы (чему были свидетелями Мишка и Иван, как раз в этот день прибывшие в Верхнеоральск) и стали вести бесконечные дискуссии на одну и ту же тему: истинный ли чудотворец джинсовый Шурик или обыкновенный шарлатан. Некое напряжение, обозначившееся еще в тот день, когда был оживлен Толик Картошкин, постепенно нарастало.

Глава администрации Верхнеоральского района Степан Капитонович Огурчиков, если читатель помнит, именуемый в народных массах Огурцом, был крайне обеспокоен надвигавшимися на город роковыми событиями. Он одним из первых почувствовал их приближение. Опытнейший чиновник с многолетним стажем руководящей работы, Огурец, что называется, умел держать нос по ветру. Если поначалу Степан Капитонович увидел в событиях во вверенном ему районе происки затаившихся коммунистов, то теперь, и, похоже, не без оснований, предполагал вылазку террористов. Возможно даже, международных. На эту мысль его натолкнуло поведение начальника милиции Плацекина. Доселе казавшийся вполне надежным, майор повел себя весьма странно. Он получил конкретный приказ изолировать зачинщиков беспорядков, а вместо этого не только никого не задержал, а сам влился в их ряды. Так, по крайней мере, докладывали Степану Капитоновичу. Плацекин примкнул к активному ядру смутьянов, шатался с ними по городу… Побывал он и в церкви, где тоже имели место весьма странные события.
«Видимо, его подкупили, – решил Огурец. – И дали, судя по всему, весьма прилично. Иначе, чем объяснить такое поведение?»
Он попытался связаться с мятежным майором, однако из этого ничего не вышло. Дома Плацекина, естественно, не оказалось, а сотовый телефон не отвечал, поскольку был заблокирован. Еще одним рычагом воздействия на майора могла стать его жена, та самая толстая медичка, которая констатировала смерть Толика Картошкина. Однако и она отсутствовала. Тогда Огурец позвонил руководителю горздрава, но и тот не располагал никакой информацией. Мадам Плацекина в командировку не направлялась, отпуск не брала, в отгулы не уходила. Куда она делась – оставалось загадкой.
Конечно, то обстоятельство, что начальник милиции самовольно устранился от выполнения служебных обязанностей и, более того, повел себя весьма странно, чтобы не сказать противоправно, особого восторга у Огурца не вызывало, но и ничего невероятного он в этом не видел. Возможно, Плацекин и «оборотень в погонах», но остальные милиционеры продолжали нести службу. Именно из недр этой почтенной организации на рабочий стол Степана Капитоновича исправно поступали сводки о положении в городе. Огурец мог бы приказать – и пресловутого чудотворца и всю его компанию арестовали бы сию же минуту, но старый номенклатурный волк на этот раз вел себя куда осмотрительнее, чем вначале. К чему дразнить гусей? Он только что прочитал очередную служебную записку, в которой говорилось о трагедии в семействе Соколовых и об их попытке реанимировать умершего ребенка с помощью чудотворца. Естественно, ничего из этого не вышло, чего и следовало ожидать. Но это хороший повод показать населению, что оно стало невольной жертвой обычного шарлатана, и даже с помощью общественности извести с корнем эту нечисть. Чего уж проще. Нужно только запустить в массы несколько провокаторов, которые должны подстрекать народ расправиться с «чудотворцем» и его компанией. Конечно, это может привести к кровопролитию, но не ликвидируй шарлатана немедленно, события будет невозможно контролировать. И это еще хуже. А так можно просто выгнать мерзавца из города, предварительно обваляв в дегте и перьях, а затем прокатить на шесте, и дело с концом. Причем инициатива должна идти снизу, из масс.
Но вначале Огурец решил лично пообщаться с чудотворцем, чтобы убедиться в правильности своих замыслов. Он распорядился подать машину к подъезду, вышел из здания и плюхнулся на заднее сиденье «Волги».
– Куда? – спросил верный Вася.
– А расскажи мне, Василий, что в городе творится?
– Вы об этих чокнутых, Степан Капитонович?
– Именно, Василий, именно!
– Ну, что творится… Последнее, что я слышал: к Картошкиным таскали умершего мальчонку Генки Соколова. Оживить хотели. Тут облом вышел… То есть неудача. Этот парень, который в джинсухе ходит, Шурик который… Не взялся! Душа, говорит, на тот свет отлетела – назад не вернешь. Генка ему и деньги давал, и золото совал, какое у них имеется. Не берет. Не могу, говорит, и весь сказ.
– Как думаешь: почему же он этого Картошкина смог оживить, а мальчика нет.
– Тут все просто, – заявил Вася. – Картошкин – алкоголик, а соколовский ребенок – невинное дитя.
– И что из этого следует?
– А то! Невинная душа сразу к Богу отлетает. Незамедлительно! Тем более что соколовский пацан крещеный.
– А Картошкин разве нет?
– Не уверен. Может, и нет. Но я же говорю: алкаш он. А у ихнего брата душа отягощена напитками. Сразу не отлетает. Водка не дает.
– При чем тут водка? – полюбопытствовал Огурец, оторопевший от подобной трактовки метафизических проявлений.
– А при том! Слышали, наверное, выражения: «душа легкая», «душа тяжелая». Вот от водки она и тяжелеет. Когда приходит ее срок расстаться с телом, никак улетать не хочет. Покойник уже в земле гниет, а она его покинуть не может и над могилой в виде синего огонька трепыхается.
– Сам придумал?
– Нет, не сам. Бабушка, царствие ей небесное, рассказывала. Раньше, говорила, тех, которые от пьянства померли, – опойцев, значит, на кладбищах старались не погребать. Хоронили за оградой, как удавленников.
– Самоубийц?
– Ну! Вот я и говорю: этого Толика Картошкина оживить было проще, чем соколовского пацана.
– Уяснил ход твоих мыслей, – хмыкнул Огурец.
– Так куда ехать?
– А вот к Картошкиным и отправимся. Знаешь, где их дом?
– А то… Сейчас это самое известное место в городе. А чего вы там забыли?
– Посмотреть хочу.
– Чего на них смотреть. Одно слово, уроды!
– А главного их видел? Шурика этого.
– Ага. Неказистый такой. Соплей можно перешибить. На улице вчерась встретил. Идет себе, а вокруг эти… Картошкин, близнецы Сохацкие, плацекинская девчонка… Вся шайка в сборе.
– А Плацекин?
– Нет. Этого не было.
– Ладно, поехали.
Возле дома Картошкиных, как всегда, толпился народ. Огурчиков и Вася вышли из машины. Вася бесцеремонно растолкал толпу, и Степан Капитонович приблизился к калитке. Чудотворца он увидел сразу. Тот сидел на скамейке возле крыльца и строгал перочинным ножом какую-то палку. Тут же присутствовали и почти все вышеперечисленные. Не было только Толика, зато имелся майор. Соратники джинсового Шурика, судя по их виду, предавались безделью, совершенно не обращая внимания на таращившихся на них людей. Кто-то курил, кто-то ковырял в носу… Даша Плацекина расстелила чуть поодаль старое одеяло и загорала на нем, а сам Плацекин кормил голубей. Все вокруг дышало негой и покоем.
– Здорово, Михаил Кузьмич! – не отворяя калитки, крикнул Огурец Плацекину.
Тот оторвал взор от копошащихся под ногами птиц и взглянул на вновь прибывшего.
– Пташками забавляешься, – продолжил Огурец. – А почему не на службе?
Плацекин промолчал, однако птиц кормить перестал и взглянул на предводителя. Шурик, не обращая на Огурца никакого внимания, продолжал строгать деревяшку.
– Чего молчишь? – продолжил допрос Огурец. – Что ты вообще тут делаешь?!
Плацекин пожал плечами.
– Ты тут дурачка не изображай! – разозлился Огурец. – Тебе что было приказано? Разогнать эту шатию! А ты?!
– А я не разогнал, – наконец отозвался майор. – И не собираюсь.
– Так! Ясненько! Значит, записался в их ряды?
– Ага.
– Ну, молодец! А не думаешь ли ты, что это грубейшее нарушение должностной дисциплины?..
Плацекин вновь безразлично пожал плечами.
– …И далее последует твое увольнение и отдача под суд!
– Да ради Бога… – ничуть не испугался майор. Он резко взмахнул рукой, и испугавшиеся голуби с шумом и треском взвились в воздух.
– Вот ты как! – зловеще проговорил Огурец.
– Почему во двор не заходите? – неожиданно спросил Шурик, оторвавшись от своего занятия.
Огурец смерил уничтожающим взглядом джинсового предводителя, но послушался и отворил калитку. Следом вошел и Вася.
– Вы, собственно, кто? – спросил Шурик.
– Я?! – Огурец, изумленный, что его личность кому-то в городе не известна, на мгновение потерял дар речи.
– Это – городская власть, – обозначил статус Огурца шофер Вася.
– Власть… Понятно. А кто, позвольте спросить, уполномочивал вас властвовать?
Огурец в брезгливом изумлении рассматривал придурка, словно видел перед собой невиданное ранее отвратительное насекомое.
– Народ, – наконец процедил он сквозь зубы.
– Ах, народ. Хорошо. Тогда давайте спросим у народа: доволен ли он вашим правлением? А, люди?.. – джинсовый малый обратился к тем, кто стоял за забором. – Скажите мне, нравится ли вам правление этого господина? Не стесняйтесь. Высказывайтесь.
– Нет… – раздались жидкие возгласы.
– Ну, смелее!
– Не нравится нам он, – неожиданно выскочила вперед немолодая женщина с загорелой, обветренной физиономией, – потому как прохиндей!
Огурец оглянулся и всмотрелся в возмутительницу спокойствия, пытаясь зафиксировать в памяти ее лицо для дальнейших репрессивных действий.
– Да, прохиндей! – еще раз со смаком повторила женщина. – И я могу это доказать.
– Ну-ну? – криво улыбнулся Огурец, уже жалея, что приехал сюда.
– Кто прибрал к рукам молокозавод? Не ты ли?
– Почему вы мне тычете?! – попытался поставить на место зарвавшуюся гражданку Степан Капитонович, но ту уже понесло.
– Украл! – воскликнула загорелая. – Двести человек там работает, а захапал один. И ведь никакого отношения к заводу не имел. Людям ничего не сказал, согласия их не спросил, оформил на себя, и дело с концом.
– Не только молочный! – закричали сзади. – А мельница? Тоже ведь его!
– Ну, ладно, захапал… Так хоть зарплату бы платил. Ведь заработки стали вполовину против советских времен. Полторы-две тысячи в среднем. Зато какую домину в Боровом отгрохал. На берегу озера заповедного! Три этажа…
– Четыре! – закричали сзади.
– Пускай четыре! Катер, яхта… Мореплаватель какой выискался!
Огурец, справедливо полагая, что обличение только начинается, решил от греха удалиться. Но не получилось. Калитку наглухо загораживал Вася.
– Пусти, – потребовал Огурец. Вася как-то кособоко подался в сторону, но, сколько Огурец ни дергал, калитка не открывалась.
– Про себя-то они не забывают! – продолжала надрываться женщина. – А до народа им и дела нет! Где обещанная газификация Куркулевки?! Где ремонт бани, которая вот-вот рухнет?! Где, в конце концов, капитальная уборка улиц?! Ведь во что город превратили?! В хлеву – и то чище!
– На работу на «Волге» ездит, а в доме три машины иностранные… – кричали сзади. – Лошадей кровных завел!.. Дочка в Англии учится! У сынка квартира в Москве!.. Да не квартира, а целый дом! А в магазине его всякой тухлятиной торгуют…
Тут джинсовый Шурик поднялся со скамьи и поднял правую руку, призывая к молчанию. В левой он продолжал держать остро заточенную палку.
– Итак, – сказал он, – народу вы, Степан Капитонович, явно не нравитесь.
Огурец скорчил пренебрежительную гримасу, но промолчал. Он даже не удивился, откуда этот тип знает его имя-отчество.
– И знаете, что я вам скажу, – заявил Шурик, обращаясь к толпе. – Это самый Огурчиков вовсе и не человек.
Повисла напряженная пауза. Народ ждал продолжения.
– А кто же он? – наконец не выдержала загорелая гражданка.
– Оборотень!
Слушатели от удивления разинули рты.
– Именно оборотень!
– Чего ты такое несешь?! – презрительно произнес Огурец.
– Таких нынче много, – не обращая внимания на его реплику, продолжил Шурик. – Теперь настало их время. Дали волю.
– Кто дал? – шепотом спросила загорелая гражданка.
Шурик неопределенно покрутил в воздухе указательным пальцем.
– Известно кто, – сказал он, однако не называя сущность, позволившую распоясаться оборотням. – Раньше подобная нечисть гнездилась по темным углам, высовывалась только по ночам, а как петух прокукарекает, назад, в нору. А теперь вот они. Все на виду. И кровь сосут. Из народа сосут, между прочим. И сами себя людьми считают, потому что забыли свою природную суть, а инстинкты остались.
Толпа глухо загудела.
– С подобными существами можно бороться лишь радикальными способами. Как в древности боролись.
– Я знаю этот способ! – вдруг завопил Вася.
Он вырвал из рук джинсового малого кол и что есть силы вонзил его в грудь Огурца.

Толпа ахнула.
Ахнул и Огурец. Глаза его выкатились из орбит, ноги подкосились, а белоснежная рубашка под строгим темно-синим пиджаком окрасилась кровью. Прежде чем упасть на землю, он издал нечеловеческий рев. Именно такой рык, возможно, издают умирающие львы.
Плацекин от изумления разинул рот. Ему казалось все происходящее кошмарным сном. Майору было вовсе не жалко Огурца, но у него на глазах произошло убийство, и как сотрудник, тем более руководитель милиции, пусть даже и отстраненный, он должен принять меры.
Но больше всего Плацекина изумило то обстоятельство, что Огурца убил всем известный холуй Вася. Понять его мотивы майор был не в силах. Неужели речь Шурика настолько потрясла Васю? И тут Плацекина осенило. Возможно, Вася и не желал убивать своего босса, но ему дали команду. Неслышную, но мощную. Телепатическую команду! И дал ее, несомненно, Шурик. Он всеми тут управляет, включая и самого Плацекина. Дергает за невидимые ниточки, так сказать…
Между тем Огурец валялся на хорошо утоптанной земле подле калитки и дергал ногами, словно собака, которую переехал грузовик. Кол все еще торчал из его груди. Рядом стоял Вася и бессмысленно улыбался. Вообще, Плацекину показалось, что время вдруг застыло. Народ по ту сторону изгороди оторопело молчал. Соратники Шурика вели себя, словно ничего не произошло. Даша так и осталась лежать на одеяле. Остальные безо всякого выражения таращились на Огурца, который сучил ногами и хрипел.
– «Скорую» нужно вызвать, – неуверенно произнес майор. Потом, словно очнувшись, принялся распоряжаться.
Где-то через полчаса приехала «Скорая помощь». Не перестававшего верещать Огурца вместе с торчащей из груди палкой погрузили в машину и повезли в реанимацию. Вася, словно соляной столб, стоял у калитки и непонимающе хлопал глазами. Он никак не мог прийти в себя. Наконец появились милиционеры. По команде Плацекина они надели на Васю наручники и затолкали в «газик».
– Не хотел я… не хотел… Само собой получилось, – обреченно шептал Вася, пока его волокли к «луноходу». – Не хотел!.. Само собой!..
А народ возле дома Картошкиных все прибывал. Вскоре улица была полностью запружена возбужденной толпой. Люди горячо обсуждали только что случившееся, обменивались впечатлениями, строили догадки. Но основным же источником любопытства был двор дома Картошкиных.
Словоохотливая свидетельница событий вновь и вновь изображала в лицах только что случившиеся события:
– Вот здесь он стоял… Огурец то есть… А Васька вот тут. Чудотворец стал Огурца отчитывать. Не человек, говорит, ты, а оборотень. А оборотней нужно уничтожать. А Васька заорал: знаю, что надо! Вырвал палку из рук Чудотворца, он как раз палку строгал, и воткнул Огурцу в грудь. Тот враз повалился. Вот видите кровь на земле. Это Огурцова кровь.
– Убил он его? – содрогаясь, спрашивали любопытствующие граждане.
– На «Скорой» увезли. Видать, не полностью прикончил… Не добил то есть…
Огурец действительно оказался только ранен, хотя и весьма серьезно. Но как бы там ни было, Верхнеоральск остался без законно избранной власти. В городке воцарилась анархия.

Иван и Мишка переночевали в гостеприимном доме отца Владимира. Весь предыдущий вечер претерпевший надругательства священник рассказывал гостям о произошедшем в церкви. Он, к радости попадьи, как будто начал понемногу приходить в себя. Путешественники охотно слушали жуткие повествования попа, тем более что эти речи подкреплялись изрядным количеством весьма неплохого коньяка «Дербент» и обильной закуской.
То обстоятельство, что отец Владимир будто бы поднимался в воздух, очень смешило Мишку, стоило тому представить, как этот довольно грузный дядька болтается над землей, дрыгая ногами. Своих эмоций он старался открыто не проявлять. Хихикал в кулак, когда батюшка поднимал очередную рюмку, крутил пальцем у виска, стоило тому отвернуться. Иван же, напротив, отнесся к рассказу несчастного серьезно. На вопрос: кто же мог совершить подобное чудо? – вначале отвечал уклончиво, толкуя что-то о злонамеренных чародеях, а изрядно подпив, заговорил в ином тоне, прямо обвиняя в происках против себя не кого-нибудь, а самого сатану.
– Он, нечистый, и приходил, – толковал отец Владимир, уплетая семгу «цвета телес смущенной нимфы», как он изволил выразиться, вызвав веселое фырканье Мишки. – Не верил я в него, каюсь! Так он и пожаловал собственной персоной, чтобы меня проучить.
– Станет дьявол посещать всех неверующих, – делано сомневался Мишка, подмигивая Ивану.
– Всех, может, и не станет, а вот ко мне явился, – спокойно ответствовал отец Владимир. – И поделом. Наставил на путь истинный. Мозги маленько вправил.
– А какой он из себя, нечистый? – осторожно спрашивал Иван.
– Да обычный мужичок. Плюгавый такой… Князь тьмы, как известно, может предстать в любом обличье, а передо мной появился в самом затрапезном. Оно и понятно. Так проще смущать рабов божьих, прельщая их сердца, сея зерна сомнения. Мне потом рассказали… Он мертвецов оживлял! Кто еще на такое способен, кроме нечистого?
В данный момент покупка редких книг отца Владимира не интересовала. Он еще не мог прийти в себя после перенесенного кошмара, однако успешно лечился коньяком, которого по такому случаю попадья не жалела. Мишка тоже не торопился. Он, казалось, решил на время обосноваться в гостеприимном доме. Пил вместе с попом, поддакивал ему, к тому же принялся любезничать с попадьей, посматривая на нее масляными глазками.
Иван, хотя и старался по возможности не увлекаться продуктом дагестанских виноделов, тоже прилично набрался. Он плохо помнил, как упал на койку в одной из комнат поповского дома, а пробудившись утром, первым делом взглянул на часы. Утро давно кончилось. Не особенно огорчившись этому обстоятельству, Иван оделся и отправился на кухню. Здесь постнолицая Фрося сообщила ему, что никто еще не вставал, затем накормила его легким завтраком, состоявшим из яичницы-глазуньи и кофе, не забыв подать к кофе рюмку коньяка. Как видно, Фрося неплохо соображала в том, что нужно человеку после солидного вечернего застолья.
Покушав, Иван решил прогуляться. Он совсем позабыл о лжемессии и дьявольских кознях. И вообще, несмотря на похмельную рюмку, соображал плохо. Выйдя из дома, Казанджий, к своему удивлению, обнаружил, что на улице еще многолюдней, чем вчера, когда они приехали в городок. Люди поодиночке и группами двигались в одном направлении. Он стоял у ворот в церковный двор, прислушиваясь к разговорам. До него долетали отдельные реплики, типа: «Огурец…», «убили палкой…», «Васька – холуй», «Чудотворец»… Иван понял: в этом лихом городке опять что-то случилось, и заинтригованный влился в идущую мимо процессию. Идти, вернее, плыть в людском водовороте пришлось не долго. Волна вынесла его к самой калитке картошкинского дома и схлынула. Иван с интересом наблюдал за происходящим. Рядом с ним стояла словоохотливая тетка и в сотый раз повторяла свой рассказ. Казанджий с интересом выслушал драматическое повествование очевидицы, а потом, в свою очередь, спросил:
– А сам-то он где?
– В больницу увезли, – охотно сообщила очевидица.
– Да нет… Тот, который палку строгал. Чудотворец этот?
– Да вон он сидит на скамейке, – она скосила глаза и кивнула на калитку.
Только тут Иван разглядел людей, находившихся на картошкинском подворье. Их вид поверг его в изумление. Показалось вдруг, что он находится в зрительном зале перед самой сценой и смотрит старое немое кино, притом в замедленном режиме. Его герои двигались как во сне. Сделают шаг, и остановятся. Еще шажок, и новая остановка. Видимо, поэтому некоторые вообще предпочитали оставаться на месте. Например, девушка в черном белье, замершая на стареньком одеяле и похожая на бабочку-траурницу. Или белокурый детина, сидящий на чурбаке и таращащийся на нее. Тот же, что сидел на скамейке, неожиданно напомнил Ивану паука, поджидающего очередную добычу. Об этом свидетельствовал отсутствующий взгляд и полная расслабленность членов. Однако за расслабленностью угадывалось напряженное ожидание новой жертвы.
Тут Ивану пришло в голову, что интересно было бы стать этой жертвой. И он, не раздумывая, отворил калитку и вошел на картошкинский двор. Тут его посетило странное ощущение, словно он, пройдя сквозь полотно экрана, как Алиса сквозь зеркало, попал непосредственно в действие фильма. Иван оглянулся. Ничего не изменилось. Люди все так же толпились у забора картошкинского дома и на всей улице, напряженно следили за происходящим во дворе, но внутрь никто не пытался проникнуть. Казалось, незримая, но чрезвычайно плотная стена окружала подворье и сам дом, не давая посторонним проникнуть внутрь. А вот Иван прошел сквозь нее. Почему?
Он подошел к сидящему на скамье человеку в джинсовом костюме, протянул руку?
– Иван.
– Шурик, – в свою очередь, отрекомендовался тот.
– Хотел бы с вами побеседовать…
Шурик указал на скамью:
– Присаживайтесь.
Иван опустился рядом и вновь осмотрелся. На этот раз двор и люди на нем находящиеся были полны жизни. Девица в черном бикини, лежавшая на одеяле, читала книгу, белокурый малый вовсе не сидел на чурбаке, а тюкал по нему топором. Хотя, возможно, до этого он просто отдыхал. Рядом валялись уже наколотые поленья. Как видно, белокурый занимался общественно-полезным трудом. Из дома вышел немолодой, несколько обрюзгший, плотный мужчина, подошел к девице и стал ей что-то сердито внушать.
– Так о чем вы хотели со мной поговорить? – спросил новый знакомый, прервав наблюдения Ивана.
«А о чем действительно мне с ним толковать? – размышлял Иван. – Для чего я вошел сюда? Что хочу узнать?»
Он вдруг вспомнил катрены Нострадамуса о приходе лжемессии. Все это, конечно, смешно на первый взгляд, но здесь, в Верхнеоральске, происходит именно то, о чем говорится в пророчествах. Может быть, сказать этому Шурику напрямик: хочу написать о тебе книгу.
– Видите ли… – неуверенно начал он. – Я – человек не местный. Приезжий, если точнее выразиться. Попал в этот город случайно…
– Как и я, – вставил Шурик.
– Дело в том, что я – историк по образованию. Живу и работаю в Екатеринбурге…
Иван замолчал, подбирая подходящие слова. Ему казалось: скажи он сейчас о пророчествах Нострадамуса, его в лучшем случае не поймут, а в худшем – прогонят прочь. Шурик молча ждал продолжения.
– Мы приехали сюда к отцу Владимиру, с которым вы как будто знакомы…
Шурик молча кивнул.
– Отец Владимир рассказал нам, что с ним произошло вчера… э-э… в церкви.
– Да вы не стесняйтесь говорить то, что думаете. Чувствуйте себя свободнее. Вы хотите спросить меня: умею ли я творить чудеса, или это просто какой-то фокус. Ведь так?
– Вроде того. Только я не сомневаюсь в ваших способностях. Почти не сомневаюсь!.. Видите ли, совсем недавно мне в руки попала одна книга… Старая книга. Называется она…
– «Пророчества Нострадамуса», – договорил Шурик.
Иван поперхнулся и замолчал.
– Ну, что же вы… Продолжайте.
– Откуда вы знаете?!
Шурик пожал плечами.
– Да уж знаю. Вы не тушуйтесь. Спрашивайте. Кстати, я знал о вашем появлении.
Иван некоторое время переваривал эту информацию. Врет или не врет? Но ведь про книгу он сказал сущую правду!
– Если вы все знаете, – произнес он с некоторой развязностью, – тогда и говорить дальше нет смысла.
– Отчего же. Поговорить нам как раз стоит. В предсказаниях меня называют лжемессией?
Иван кивнул.
– Вы хотите удостовериться, так ли это?
Новый кивок.
– Не так, – вот что я вам скажу! Не так! Я – не лже. Я настоящий!
Иван искоса взглянул на плюгавого мужичка. Стати того, в представлении Ивана, никак не подходили тому, кто объявлял себя посланцем Бога. Возможно, перед ним самый обычный умалишенный. Однако перед тем, как вынести этому типу окончательный приговор, стоит послушать его слова, посмотреть на деяния.
– Но почему здесь, в глуши?
– А какая разница, где? Сын Божий тоже появился на окраине Римской империи. Большое видится на расстоянии. Стоит разжечь костер в одном месте, и пожар заполыхает повсюду. Главное, не забывать подкладывать дрова. Посмотрите на этих людей. – Шурик обвел рукой площадь двора, на которой находились его приспешники. – Кто они? Алкоголик, психопатка и служака. То есть самые обычные граждане, точно такие же, как те, за забором. А кем были Христовы Апостолы? Рыбаками, мытарями, бродягами. А кем стали? Вот то-то! Так что присоединяйтесь к нам, дорогой товарищ историк. Глядишь, напишете еще одно Евангелие от Иоанна.

7

В последнее время несколько поутихла полемика  о целесообразности возрождения казачества. Ведь полемика – полемикой, а в обществе происходят процессы, неподвластные мнению и желанию книжных мудрецов. Именно возрождение древнего служивого сословия – тому порукой. А ведь десятка два годов тому назад некоторые потомки казаков, во всяком случае, те, кто оторвался от земли предков, получил высшее образование, жил в городах, даже стеснялись вспоминать о своем происхождении. И только в ходе перестройки казачество вновь подняло голову, обретя надежду на возрождение. Однако именно тут и таится некий подвох. Кем были в старое время казаки? Служивым сословием. Казачьи войска считались наиболее надежными и боеспособными частями российской армии после гвардии. До революции существовало одиннадцать казачьих войск по числу мест компактного проживания казаков. Но ныне эти функции утеряны. Казаки, скажем, донские, превратились в обычных земледельцев. Поэтому очень многие смотрят на марширующих, а чаще митингующих молодцов в казачьей униформе, как на неких опереточных персонажей. Даже термин в их отношении появился насмешливо-уничижительный: «ряженые». Однако кое-где новоиспеченные казаки активно участвуют в политической жизни, и даже, случается и такое, захватывают власть. Явление это новое, и свою оценку еще не получило, однако методы, которыми пользуются отдельные представители данной группы населения, частенько далеки от цивилизованных.
Выдержка из статьи
«Мифы и реалии общественного сознания».
Журнал «Российский обозреватель»

Мы уже упоминали, что в Верхнеоральске в новейшие времена появились люди, объявившие себя казаками. Половина из них вообще никакого отношения к казачеству не имела, поскольку их деды и отцы прибыли на эту землю с волнами переселенцев из центральных областей страны уже в советское время, чаще всего после войны. А те, чьи предки щеголяли в шароварах с синими лампасами (синий – отличительный цвет околышей фуражек и лампасов представителей N-ского казачьего войска), вспомнили о своих корнях совсем недавно и записались в казаки в надежде на некие мифические льготы и послабления. Хотя каких послаблений им ждать, они и сами не знали. Но имелись среди новоиспеченных хорунжих и есаулов и идейные хлопцы, готовые грудью стоять за веру, царя-батюшку и исконно-посконные традиции. Таковым был войсковой старшина Тимохин, о котором мы тоже упоминали.
Вообще-то о Тимохине следует рассказать особо, поскольку он еще не раз мелькнет на страницах нашего повествования. Лет ему чуть меньше сорока, и все, независимо от возраста и социального положения, звали его Костей. Это был красивый, черноволосый, кудрявый парень со скуластым лицом и белейшими, сахарными зубами. Легкая курносость придавала его лицу некоторую простоватость, но карие, навыкате, с хитрецой глаза заставляли в этом усомниться. Кроме того, физиономию войскового старшины украшали пышные бакенбарды и хорошенькие усики, которые он постоянно подкручивал. Костя по виду был копией гоголевского Ноздрева, каким его изображают в иллюстрациях к бессмертной поэме. И повадками он соответствовал данному персонажу.
Это была деятельная, кипучая натура. В свое время Тимохин какими-то неведомыми путями сумел стать собственником Верхнеоральского пивзавода. Заводик имел славное прошлое, поскольку был построен заезжим немцем еще в дореволюционные времена и славился своим «Баварским» и «Портером» далеко за пределами городка, но ныне захирел. Однако Костя не унывал. Он поставил целью обеспечить пенным напитком, по крайней мере, всю область. Была организована грандиозная рекламная кампания. С экранов телевизоров, со страниц газет и журналов, да просто со стен домов народ призывали пить пиво «Казак уральский», обещавшее невиданные наслаждения. Пиво и вправду было неплохое, однако «Казак» не выдержал конкуренции с более дешевыми «Клинским» и «Бочкаревым» и пал на пивном поле брани. Еще одним начинанием Кости явилось устройство в Верхнеоральске ипподрома. Состоялись лишь единственные бега, а потом окрестные коннозаводчики, увидев, что ипподром представляет собой огромную, совершенно пустую поляну, на которой даже трибун не имелось, во второй раз приезжать в городок отказались. Тогда Костя решил податься в казаки.
Между прочим, звание «войсковой старшина» при царизме соответствовало званию «подполковник». Каким образом Костя, никогда не служивший в вооруженных силах, столь высоко поднялся в чинах, оставалось загадкой, как и сущность большинства его деяний. Однако факт остается фактом. Войсковой старшина провел казачий сход, на котором провозгласил себя походным атаманом верхнеоральской станицы, сумел выбить помещение под правление и стал жесткой рукой наводить порядок, в основе которого стояла порка провинившихся казачьей нагайкой. Обычно экзекуцию он проводил собственноручно. Лупил за любой, даже мельчайший проступок. Пришел на сход в подпитии – получай шизделей. Пожаловалась баба (жена, по-казачьи), мол, не всю зарплату казак домой приносит – опять шиздели. Вначале подчиненные терпели, видя в наказании нечто вроде игры. Да и удары нагайкой носили скорее символический характер. Однако Костя скоро вошел во вкус и охаживал провинившихся плеточкой так, что они вопили в голос. Апофеозом стало избиение одного есаула за то, что тот якобы спер у соседа четверть самогона. После экзекуции незадачливый воришка попал в больницу, а против Кости было возбуждено уголовное дело, результатом которого явились три года колонии общего режима. Из заключения Костя вышел присмиревшим, но не сломленным. Лупить подчиненных он прекратил, но им овладела другая страсть, а именно – стремление стать политическим деятелем. Однако, как и прочие начинания, политические устремления Тимохина неизбежно терпели крах. В главы городской администрации бравый войсковой старшина не был избран ввиду неснятой судимости, в депутаты областного законодательного собрания не прошел по количеству поданных голосов, а от выборов в депутаты Государственной думы его отстранили, найдя нарушения в заполнении подписных листов.
Несмотря на вздорность характера и фанфаронство, Костя был неглупым человеком. Он прекрасно понимал: в Государственной думе без образования и связей делать нечего, областное собрание казалось ему слишком ничтожной целью, а вот стать главой города – как раз по нему.
Услышав, что Огурец серьезно ранен и вряд ли встанет с кровати в течение следующих одного-двух месяцев, Костя понял – его время настало, и решил захватить власть в Верхнеоральске.
О проходимце, выдававшем себя за чудотворца, он слышал не единожды, даже видел его издали, идущим во главе кучки местных люмпенов. Но поскольку эти люмпены ничего собой не представляли, то и их предводитель был обычной сволочью, каких Костя перевидал в достатке. История про оживление Картошкина вызвала здоровый хохот, а рассказ о событиях в церкви он счел бабьей болтовней. Но вот подробности ранения Огурца вызвали у него острое любопытство. Во-первых, непонятно было, зачем Огурец приперся в дом к Картошкину. Во-вторых, еще более непонятным оказалось поведение Васи. С какой стати он ни с того ни с сего воткнул кол в грудь своего шефа. Впрочем, Костя не стал ломать голову над всякой чепухой. Нужно было использовать момент и захватывать власть. Он немедленно созвал сход, рассказал о возникшей ситуации, о которой и так все знали, и провозгласил себя городским головой. В местную типографию была отряжена группа бойцов с наказом немедленно отпечатать обращение к горожанам, составленное самим Костей, в котором он сообщал, что власть в городе временно переходит к Казачьему кругу. Это же обращение отнесли и в местную газетку. Следующим шагом городского головы стало прибытие в присутственное место, то есть в кабинет, ранее занимаемый Огурцом. Он явился на новое место работы при всем параде, то есть в казачьей форме, золотых погонах и аксельбантах. На боку болталась шашка с позолоченным эфесом, за голенище хромового сапога была заткнута пресловутая нагайка, а на груди, словно елочные игрушки, сверкали бутафорские ордена и кресты.
Нужно отметить: Тимохин был прекрасно известен городским чиновникам. И хотя над ним откровенно посмеивались за его прожектерство и фанфаронство, а также за любовь к казачьей атрибутике и блестящим причиндалам, однако, помня его предыдущие начинания, считали личностью хотя и сумасбродной, но значительной. Узнав, что Костя провозгласил себя главой города, чиновники похихикали, позубоскалили, однако на другое утро все как один явились пред светлы очи городского головы.
Первым же приказом (или как обозвал его Костя – «указом») по городу стал указ о введении в Верхнеоральске телесных наказаний. Указ, опять же, собственноручно составленный Костей, гласил:

УКАЗ 
I. В последнее время во вверенном мне городе Верхнеоральске имеют место случаи нарушения санитарной гигиены. В квартирах и домах частных граждан, а также в заведениях общественного питания в огромных количествах расплодились всяческие вредоносные животные и насекомые. Среди них встречаются крысы, мыши, клопы и даже тараканы! Всем давным-давно известно, что эти антисанитарные существа несут на своих плечах заразу эпидемий, а также вызывают желудочно-кишечные заболевания, поскольку являются переносчиками бактерий. В связи со сложившейся ситуацией ПРИКАЗЫВАЮ:
1. Все силы бросить на искоренение подобной заразы. 
2. К лицам, в жилье у которых обнаружатся вышеперечисленные твари, применить высшую меру социальной защиты, а именно – порку. 
(При обнаружении крыс и мышей – пять ударов нагайкой главе семьи; при обнаружении клопов – десять ударов нагайкой; при обнаружении тараканов – пятнадцать ударов нагайкой.) 
3. Гражданам, знающим граждан, у которых обитает вышеперечисленная мерзость, и вовремя доложившим об этом в соответствующие инстанции, выносится общественная благодарность и вручается ценный подарок (премия). 
Телесные наказания должны также применяться против нарушителей общественного порядка на местах. За устроение массовых шествий, демонстраций и т. п. без разрешения властей и лично моего, за хулиганство в массовых местах и местах общего пользования, за публичное распевание нецензурных песен, частушек и произнесение призывов к свержению властей – общественная порка (по двадцать ударов нагайкой каждому нарушителю).
Городской Голова,
Походный атаман Верхнеоральской станицы, Войсковой Старшина Константин Тимохин
Костя перечитал свой первый приказ (указ) по городу и остался собой доволен. Больше всего понравилось, как он умело перескочил от борьбы с антисанитарией к борьбе с инакомыслием. Ничего не скажешь, ловко! Правда, о «даже тараканах» он уже где-то читал, однако, здраво рассудив, что данный оборот только усиливает назидательную суть приказа (указа), он успокоился.
Приказ (указ) расклеили во всех людных местах Верхнеоральска. Граждане читали его и недоумевали. По логике выходило, что пороть придется весь город, поскольку в каждом доме гнездилась какая-нибудь нечисть. Теперь нужно было определиться с первой жертвой. Тут никаких сомнений не оставалось. Именно под нее и создавался данный документ. Этой личностью, по расчетам Кости, должен был стать проходимец, мутивший в последнее время добропорядочный и законопослушный верхнеоральский народец, и от происков которого пострадал предыдущий глава города. Проходимец, насколько было известно Тимохину, обитал в доме Картошкиных.
Поскольку в рядах городской милиции наблюдался полнейший разброд, а ее начальник, по непроверенным сведениям, сам подпал под влияние проходимца, городской голова сделал ставку на своих боевых товарищей, а именно – подвластных ему казаков. Первую акцию по очистке города от швали, возмущающей спокойствие, Костя решил возглавить самолично. В поход к дому Картошкиных отправился десяток наиболее проверенных бойцов. Впереди шагал Тимохин.
Карательный отряд имел довольно грозный вид. Шашки при ходьбе бряцали, каблуки хромовых сапог четко печатали шаг, шпоры позванивали, касаясь мостовой. Время от времени тот или иной казак звонко щелкал нагайкой, а затем засовывал ее за голенище. Не хватало только песни «Любо, братцы, любо…». Но казаки были настроены решительно, и им было не до песен.
Перед выходом Костя вкратце обрисовал ситуацию. Он сообщил: неизвестно откуда явившегося смутьяна, который выдает себя за чудотворца, необходимо арестовать и должным образом наказать.
– Вы же видите, к чему дело идет, – толковал он станичникам. – К полной деморализации. (Костя любил громкие, «умные» слова.) Вторую неделю этот урод трется в нашем городе, а что в результате? В божьем храме он шороху навел, Огурца в больничку уложил, а главное, алкаши подняли головы. Ходят по улицам и права качают. Надо этой анархии положить конец!
Казачки, соглашаясь, качали головами. В настоящий момент они были готовы перепороть хоть весь город.
Среди публики, составившей карательный отряд, находился и уже упоминавшийся на страницах этой книги несчастный отец Гена Соколов. Прошло три дня с тех пор, как он похоронил сына, и теперь пребывал в состоянии несвойственного ему горестного отупения. Гена даже не ожидал, что будет так тяжело переживать смерть малолетнего Славы. Посиневшее личико ребенка не переставало возникать в памяти. Дома творилось черт знает что. Жена Света непрерывно плакала. Ненаглядная теща Гены, Анна Григорьевна, ревела в голос, рвала на голове волосы, обвиняя в смерти внука то себя, то соседскую девчонку, то городскую медицину, а то и придурковатого чудотворца, который и вовсе был ни при чем. Атмосфера оказалась настолько угнетающей, что Гена старался как можно меньше бывать дома. В казаки он записался года два назад. До сих пор к своим обязанностям относился с прохладцей, но в последние дни буквально дневал и ночевал в управе. В душе он поклялся отомстить за смерть Славы. Кому? Он не знал точно. Но больше всего в данный момент ненавидел этого патлатого урода в замызганном джинсовом костюмчике. Он вспоминал убогую горницу в доме Картошкиных, мертвого сына, лежащего на столе в ярком конусе электрического света, свои жалкие попытки всунуть в руку чудотворца деньги, и его передергивало от омерзения. Послушал дуру-тещу, побежал к этим уродам… Тьфу!
Теперь представилась возможность сквитать счеты. И Гена заранее торжествовал.
Двигавшаяся к дому Картошкиных группа захвата привлекала внимание прохожих. Народ, уже зная, что власть в городе перешла в руки казаков, и прочитав первый приказ (указ), радовался и страшился одновременно. Радовались обыватели тому обстоятельству, что наконец-то ими будет править «твердая рука и строгий глаз», а страшился народ телесных наказаний, поскольку мыши, крысы и тараканы имелись в каждом доме. Сейчас население Верхнеоральска, взирая на лихих ребят, шедших посреди улицы, гадало, куда это они направились? Уж не пороть ли первую жертву?
Казаки в окружении зевак подошли к дому Картошкиных.
– Здесь? – спросил Костя.
Соратники закивали.
– Иди, вызови его! – скомандовал он Гене.
Тот бросился в дом и скоро вышел, ведя за руку Шурика. Следом высыпали и другие обитатели дома. В настоящий момент это были мамаша Картошкина, Толик и близнецы Сохацкие. Дашу Плацекину отцу кое-как удалось увести домой, а Иван, ввиду тесноты у Картошкиных, обитал в гостеприимном доме отца Владимира.
– Вот он, этот человек, – объявил Гена.
– В чем дело? – спокойно спросил Шурик.
– Ты народ мутишь?! – грозно спросил Костя.
– В каком смысле?
– Сам знаешь, в каком! Давай собирайся…
– Куда это?
– А туда!.. На суд и расправу!
– Я вас не понимаю.
– Ничего, скоро поймешь. Хватай его, ребята.
Казаки бросились к Шурику, вмиг скрутили ему руки и поволокли со двора.
– Эй, вы чего делаете?! – закричал Толик Картошкин. – Отпустите его сейчас же! – И он бросился на выручку. Близнецы, которые всегда были не прочь подраться, кинулись следом.
– Ах вы, алкашня! – вскричал Костя. – А ну-ка, ребята, всыпьте им!
«Ребята» немедля выхватили из-за голенищ сапог свой плеточки, и дело закипело. Получив по крепкой плюхе, Толик и близнецы тут же поняли: голыми руками против нагаек драться несподручно. Они повыдергивали из изгороди колы, и теперь соотношение сил несколько изменилось. Свист плеток перемежался глухими ударами дубин, и все это сопровождалось воплями и стонами. Однако постепенно численное преимущество казаков начало сказываться. Оборонявшихся удалось разделить и оттеснить к стенам дома и к сараю. Толик сражался как лев. Кол мелькал в его руках подобно цирковой булаве в руках жонглера. Однако казаки не спешили бросаться под грозное оружие. Один из них, а именно Гена, незаметно подкрался сзади и треснул рукояткой нагайки, внутрь которой был залит свинец, Толику по темени. Боец покачнулся. В этот миг на него бросились остальные, прижали к земле и вывернули руки. С близнецами покончить оказалось уже проще. Увидев, что предводитель пал, они побросали свое оружие и подняли руки. Сохацким всыпали по паре горячих и отпустили. Сопротивление было подавлено.
Пока несколько потрепанные казаки собирали с поля боя предметы формы и амуниции, мамаша Картошкина, доселе молча созерцавшая битву, подошла к атаману.
– Ты чего затеял, Костя? – поинтересовалась она спокойно.
– Или приказа не читала! – веско ответствовал атаман, он же городской голова.
– Не читала я твоего приказа, – чуть повысив тон, отозвалась мамаша, – и читать не собираюсь. Ты мне ответь, по какому праву врываешься в частное владение и учиняешь погром? По какому праву отметелили моего сынка? И, наконец, по какому праву схватили этого человека?! – И она указала на Шурика, которого крепко держали за руки двое опричников.
– Я теперь в городе главный, – гордо ответствовал Костя. – Что хочу, то и делаю! А этого… – он тоже ткнул пальцем в Шурика, – будем судить.
– За что же, интересно?
– За нарушение общественного порядка, подстрекательские речи и нанесение тяжких телесных повреждений.
– Каких повреждений? Кому?..
– А тому! Огурцу, например. И попу…
– Огурца его шофер ткнул.
– А кто приказал?
– Не было никакого приказа.
– Разберемся. – Произнеся это сакраментальное слово, Костя обозначил свой истинный статус. А мамаша Картошкина тут же его озвучила:
– Держиморда! – отчетливо произнесла она. – Дорвался до власти, «народный избранник»! Посыплются теперь зубы выбитые…
И действительно. Сколько тайного смысла заложено в слове «разберемся». Вроде хорошее оно. Свидетельствует о благих намерениях. А у того, кому оно сказано, рождает надежду. Человек, взывающий к справедливости, получает некое неопределенное заверение, что она, справедливость эта, рано или поздно восторжествует. И вот, сидя в вонючей, темной камере, он повторяет про себя: «разберутся, наверное, разберутся». Но, увы. Разбирательство обычно надолго затягивается, а иной раз и вовсе приходит через много лет, когда уже и человека того на свете нет. Тогда говорят: «Реабилитирован… посмертно!» И родственники, возможно, немного поплакав, начинают повторять не без гордости: «нашего-то бедолагу оправдали. Написали: «Невинно пострадал. Жертва режима». Разобрались, одним словом…»
Костя по натуре был человек не злой. И выражение «держиморда» его несколько покоробило. И не только покоробило, а заставило задуматься: а то ли он делает? Правильно ли начинает свое правление? По здравому размышлению: конечно, правильно. Инакомыслие крайне опасно. Вверенный ему народ в массе своей послушен. Но послушание тоже бывает разное. Появится вот такой «пророк» и начнет мутить воду, внушать всякие нелепые мысли… И все пойдет вразнос. Поэтому правильнее всего заранее выявлять подобных смутьянов, изолировать их, а если надо, то и ликвидировать. Конечно, некоторые не понимают, что подобные… э-э… мероприятия делаются ради них же самых. Но что на таких обращать внимание. Одно слово, быдло! Взять хоть эту бабку, которая бросила в лицо столь обидное слово. Кто она такая? Мать известного всему городу пьяницы! Какая от нее социальная польза? Да никакой! Так, небо коптит. А с ней приходится возиться, объяснять… Ведь он, Тимохин, все делает ради ее же пользы. Чтобы жить ей было лучше и веселее. Сынку ее звезданули по башке? Так это для острастки. Чтоб место свое знал.
– Куда его, атаман? – спросил один из казаков, державших под руки Шурика.
– В правление. Там и судить будем.
И несчастного поволокли на суд.
В здании казачьего правления, когда-то давно, еще до революции, находилась москательная лавочка. Торговали в ней клеем, олифой, разными красками и прочей строительной дребеденью. При советской власти здесь последовательно размещалось десятка полтора различных организаций и учреждений, начиная с аптеки и кончая правлением местного отделения Всесоюзного общества слепых. Домишко со временем почти развалился, однако в нем по-прежнему ощущался неистребимый запах красок. В конце концов его отдали под казачье правление. Деятельный Костя здание капитально отремонтировал, над входом повесил трехцветный стяг и прибил двуглавого орла, вырезанного из жести и раскрашенного от руки. Обстановка внутри частью походила на штаб общественной организации ДОСААФ (ныне – РОСТО), частью – на экспозицию краеведческого музея. На стенах висели портреты руководителей белого движения Колчака и Дутова, гербы и самодельные знамена казачьих войск вперемешку со схемами устройства различных видов огнестрельного оружия, плакатами, обучавшими, как пользоваться противогазом, и большой, засиженной мухами картиной, изображающей казачью джигитовку. Вот под эту-то картину на табурет посадили несчастного чудотворца, а по бокам у него пристроились два охранника. Вокруг по лавкам расселись члены казачьего круга, а также рядовые бойцы. Атаман и два его заместителя разместились за отдельным столом, на котором лежало огромное старинное Евангелие, а по бокам его шашка и плеть. Все курили. Сизый дым столбом стоял под потолком, и казалось, из табачного облака вот-вот ударят молнии. Так и случилось.
– Вот, значится, какое дело, – сказал Костя, оглаживая смоляные усы, – перед нами, как бы это выразиться помягче, баламут, что ли…
– Нарушитель спокойствия, – подсказал один из заместителей.
– Тебя как зовут, нарушитель? – спросил Костя.
– Александр Александрович.
– Ага. Сашка, значит. А расскажи, Сашка, кто ты таков и откуда в наш город прибыл?
– Второй раз меня об этом спрашивают, – отозвался джинсовый.
– А кто в первый?
– Начальник милиции майор Плацекин.
– Который позже к тебе примкнул… А расскажи, Сашка: почему он это сделал?
– У него спросите.
– И спросим! Ладно. С Плацекиным позже разберемся. Давай-ка о твоем поведении потолкуем. Народ мутил?
– В каком смысле?
– В самом прямом. Собирал толпы на улицах. Во время первого задержания устроил манифестацию в свою защиту. Потом эта церковь… Тоже бесчинствовал. И, наконец, последние события… Огурца этого несчастного ухайдокал.
– Я его пальцем не тронул.
– Значит, по твоему научению. Что же это получается?! Наш городок всегда был тих и спокоен. Вдруг появляешься ты, и все сразу идет кувырком.
Пленник хмыкнул, но промолчал.
– Чего хихикаешь? – сурово спросил Костя.

– Слова ваши понравились: «Тих и спокоен».
– Слова как слова… Не знаю, что в них уж такого смешного. Но и этот момент отразим. Так и запишем: насмехался над судом. Ладно. А расскажи, Сашка, с какой целью ты все это проделывал? По глупости или злому умыслу?
– Ни по тому, ни по другому.
– Тогда зачем же?
– Хотел немного расшевелить ваше болото.
Станичники гневно зашумели. Костя понял: этот урод почти признался.
– Расшевелить, значит? – переспросил он. – Выходит, умысел все-таки имелся?! А слово «расшевелить» ты понимаешь как организовать смуту.
– Что вам от меня нужно?
– Наказать тебя желаем.
– За что? Чем я не угодил?
И тут Костя, наконец, высказал основную идею не только данного судилища, но и всей акции.
– А тем, – веско произнес он, – что ты не такой, как все. – Присутствующие, соглашаясь, закивали головами. Костя вгляделся в лицо Шурика. – Послушай, – с притворной ласковостью произнес он, – а от каких ты отцов, матерей происходишь? Сдается мне – ты даже не русский?
– Во мне много кровей намешано, – сообщил Шурик.
– Ты – жид?!
– Есть и еврейская кровь, – охотно подтвердил пленник.
– А еще какие?
– Множество.
– А все же?
– И татарская, и мордовская, и немецкая, и китайская…
– Даже китайская?! – делано изумился Костя. – Ну, давай продолжай…
– …и французская, и румынская, и цыганская, и английская, и польская…
– Хватит! – рявкнул Костя, поняв, что над ним издеваются. – Так и запишем – космополит! Да, намешано в тебе много чего. Вот только русской крови нет.
– Ее-то как раз больше всего.
– Сомневаюсь! Да, собственно, какая разница. Не наш ты. И по виду не наш, и по повадкам… и по костюму этому твоему… Носом чую – не наш! Может, ты – шпион? Не похож, однако.
– А на кого я похож?
– На придурка. Бывают такие хитрожопые придурки, которые так и смотрят, где бы нагадить. Вот ты в наш город для этого и прибыл. Гадить тебе нравится на видных местах, как коту шелудивому. А нам ведь здесь жить. Каково каждый день в дерьмо вляпываться. Поэтому мы тебя сегодня должны наказать, чтоб впредь неповадно было.
Произнеся эту короткую, но в высшей степени содержательную речь, Костя оглядел соратников. Он был человеком горячим и нетерпеливым. Говорить долго не любил и не умел. Происходящее стало ему надоедать. Чего рассусоливать… Все и так ясно. Пора выносить приговор.
– Итак, ребята, что скажете? – спросил он.
Тут поднялся самый пожилой член казачьего круга, дядя Коля Горожанкин. Некогда он трудился бухгалтером на молочном заводе, а уйдя на пенсию, завел себе галифе с лампасами, лохматую папаху, кавалерийскую портупею и конечно же нагайку, а громадные, как у Тараса Бульбы, грязно-желтые, прокуренные усы у него и раньше имелись. Дядя Коля Горожанкин считался среди казаков знатоком всяческих законов и постановлений. Не выпуская изо рта кривой трубки-носогрейки с серебряной крышечкой, он возгласил:
– Думается, хлопец заслуживает наказания. Высечь его надоть. Чтобы другим неповадно было. Создать, так сказать, прецедент. Потому как без прецедента нынче никуда. А выпорем одного, и других этим проймем. Поскольку осознают, не шутим мы, а намерены проводить подобную политику и впредь.
– Есть другие мнения? – спросил Костя.
Встал Гена Соколов, обвел мутным взглядом комрадов, и Костя понял: Гена крепко пьян. Когда только успел?! Ведь все время был на глазах.
– Пороть! – страстно произнес он.
– Любо, любо… – закричали присутствующие.
– Ну, тогда приступаем.
– Последнее бы слово нужно предоставить, – заметил дядя Коля Горожанкин.
– Последнее слово? – Костя задумчиво поскреб подбородок. – Это верно. Хорошо, что вспомнил. Ну, давай, Сашка, толкуй последнее слово перед казнью.
– Истинно говорю вам: как аукнется, так и откликнется, – сказал джинсовый.
– Все? – насмешливо спросил Костя. – Похвальная краткость. Я, знаешь ли, не люблю пустой болтовни. А на счет «откликнется» – не пугай, милый! Ой, не пугай! А то как бы тебе хуже не было. Итак, соратники, – уже другим, официальным тоном обратился он к присутствующим. – Предлагаю присудить этого товарища к практикующемуся у нас наказанию, а именно порке. Согласно изданному мной указу, надлежит всыпать ему двадцать плетей. Но!.. – тут Костя обвел соратников суровым взглядом. – Поскольку дело это в масштабах города еще не опробованное, и с учетом довольно наглого поведения подсудимого, предлагаю добавить ему лично от себя еще десяток горячих. Кто – за?
Проголосовали единогласно.
– Теперь еще такой момент, – сказал Костя. – Нам нужен исполнитель наказания. Так сказать, палач. Может быть, найдутся желающие?
– Я готов! – крикнул Гена. – Прошу доверить… Так как через него сильно пострадавши. Сынка моего любимого, Славочку, оживлять не стал, гад!
Костя поморщился.
– Очень прошу! – завопил Гена. – Уж исполню, как надо. Будьте спокойны!
– Ну ладно, – согласился Костя. – Доверим, братья, Гене это почетное дело?
– Пускай лупит… Врежь ему, Геша, по полной программе!
– Тогда пошли, – скомандовал Костя.
– Куда поведем?! Где пороть будем?! – закричали казаки.
– А к Дереву. Самое подходящее место.

В самом центре Верхнеоральска, посреди Площади народных гуляний, издревле стояло громадное, наполовину засохшее черное Дерево. Дереву этому было неведомо сколько лет. Говорили, что оно высилось тут еще до основания города и являлось чем-то вроде тотема у местных племен. Во всяком случае, когда сюда прибыла воинская команда, возглавляемая прапорщиком Карандашовым, для основания пристани и укрепления, солдаты обнаружили, что ветви Дерева усеяны разноцветными полосками ткани, весело трепетавшими на ветру. С тех пор Дерево стало как бы символом города. Оно даже было запечатлено на первом варианте городского герба. Лиственница, а именно к этой породе относилось дерево, имела ствол в три охвата, толстенные корявые ветви и выглядела как монстр растительного царства. По ходившим в городе легендам, на этих самых ветвях в 1735 году восставшие башкирцы развесили защитников захваченного укрепления. Позже, во времена пугачевского бунта, тут рубили головы тем несчастным, кто не пожелал вступить в пугачевское войско, а на самой толстой ветке повесили коменданта крепости. Да, многое повидало Дерево! В его коре застряли пули, выпущенные красными и белыми в Гражданскую, на нем же имелась почти заплывшая надпись «Прощай навеки, милая отчизна!», которую вырезал бежавший в Китай есаул Барабанов… Советская власть публичных казней возле Дерева не производила. Для этого имелись другие места. Зато она прибила к Дереву доску с надписью «Памятник природы. Охраняется государством». И вот ныне традиции начали возрождаться, и «памятник природы» вновь стал местом проведения экзекуций.
Когда Шурика привели к Дереву, вокруг уже собралась порядочная толпа. Новости по Верхнеоральску разносились быстро, и большинство из присутствующих знало: сейчас казаки будут пороть чудотворца.
Костя взобрался на принесенный табурет и возгласил, обращаясь к толпе:
– Граждане и гражданки! Собратья! Вы все читали первый указ нового городского головы, то есть мой, о введении на территории вверенного мне населенного пункта телесных наказаний. Сегодня мы впервые применим его против конкретной личности. Но не за насекомых и мышей мы наказываем этого человека, а за сеяние раздора и смуты среди местного населения. Да вы все об этом знаете. Но и за тараканов будем пороть обязательно! Не сомневайтесь! Сегодня же мы развесим в разных местах ящики с надписью: «Для городского головы». Вы туда бросайте письма, докладайте мне: где обитают эти самые насекомые, а главное, жалуйтесь и обличайте без боязни всякого: и ближнего, и дальнего… Активность нужно проявлять, дорогие земляки. Политическую активность! Начинайте, – крикнул он соратникам.
Те мигом содрали с жертвы джинсовые одежки, оставив в длинных цветастых трусах. К запястьям Шурика привязали по веревке, потом подтащили к Дереву. Чудотворец не сопротивлялся. Веревки обмотали вокруг ствола, так, что казалось, обреченный на казнь обнимает черное Дерево, или распят на нем, только спиной вперед.
– Начинай, Гена, – скомандовал Костя. – Всыпь ему! Двадцать плетей по закону, и десяток от меня лично. Итого тридцать. А ты, дядя Коля, считай. И чтобы ни одним больше, ни одним меньше! Поехали!
– Эй, вы! Что это тут делать собрались? – неожиданно раздался голос из толпы.
Действо затормозилось.
– А это еще кто вякает? – холодно спросил Костя, вглядываясь в лица.
– Ну я, – из толпы выступил Плацекин. – Ты чего это, гад, удумал?
– Кто гад?! Я?! Вы слышали, как этот чуфырь обозвал городского голову? Ты, мент позорный, следующий на очереди.
– Какой ты, к едреной матери, городской голова?! – не сдавался майор. – Самозванец и вор – вот ты кто! Прекратить самоуправство! Это незаконно! И приказ твой незаконен, поскольку противоречит государственным постановлениям. У нас в стране закон один для всех. Существует уголовный кодекс, и в нем ни слова нет о телесных наказаниях. То, что ты делаешь, прямое нарушение закона, и ты за это поплатишься, как уже один раз было. Ишь, что придумал, – людей пороть!
– Все сказал, мусор? – с недоброй улыбочкой поинтересовался Костя. – А ведь ты с ним заодно. Сотоварищ, получается. Не желаешь прекращать гнилой базар, дело твое. Только и я, как городской голова и походный атаман, приказываю… Эй, хлопцы, выпишите-ка ему пару плюх.
Майора казаки не любили, поскольку не без оснований считали, что и он их не особенно жалует, однако как начальника милиции страшились. Теперь же Плацекин оказался как бы не у дел, то есть спустился с руководящих высот и стал не опасен. Тем не менее бить его не стали, а лишь дали увесистого пинка, чем инцидент и кончился.
А народ все прибывал. Казалось, у Дерева собрался весь Верхнеоральск. Костя заметил: впереди толпы, прямо напротив привязанного к Дереву стоят: Толик Картошкин с перебинтованной головой, его мамаша, близнецы Сохацкие, плацекинская дочка с вытаращенными глазами и еще какой-то незнакомый ему темноволосый парень. Читатель, наверное, догадался, что это был Иван Казанджий.
– Ну, что, – крикнул Гена. – Можно?!
– Действуй, орел, – разрешил Костя.
Плеть, свистнув, врезалась в тело Шурика, оставив на нем розовую полосу. Тот сдавленно вскрикнул. Толпа охнула.
– Раз! – четко произнес дядя Коля и пыхнул трубкой.
Новый удар, новая полоса, а первая из розовой превратилась в багровую.
После пятого удара на спине выступила кровь, после десятого наказуемый повис на веревках и уже перестал стонать, а только тоненько, остро взвизгивал.
– Хватит! – закричали из толпы. – Достаточно!
– Нет, не достаточно, – ответствовали им другие. – Наказывать так наказывать. Херачь его, Геша!
А Гена Соколов действительно старался. Вначале ему казалось: он мстит за умершего сына. И когда кончик ременной плети, в который была вшита свинчатка, рассекал кожу на спине и боках чудотворца, он мысленно повторял: «Вот тебе, гад, за Славика… за Славика…» Но скоро на смену чувству мщения пришло другое. Темное и липкое возбуждение охватило Гену. Вначале он даже не понял смысла своих ощущений. Однако восставшее естество быстро расставило точки над «i». Гена на миг смутился. Он допустил: присутствующие понимают, что с ним происходит, видят бугор у него между ног, однако тут же понял бессмысленность своих опасений. Казачьи шаровары – не джинсы. Они слишком просторны, чтобы что-нибудь заметить, а блеск глаз окружающим не виден. И Геша продолжал… В уголках его губ пузырилась слюна, он тяжело дышал и видел перед собой только неширокую спину, почти сплошь усеянную потеками свежей крови.
Неожиданно Гена почувствовал острейшее, ранее неизведанное наслаждение. Между ног вдруг стало горячо, а потом мокро.
– Тринадцать, – невозмутимо считал дядя Коля. – Четырнадцать…
На восемнадцатом ударе избиваемый потерял сознание. Голова его упала набок, он перестал издавать какие-либо звуки и только вздрагивал всем телом, как лошадь, которую на водопое кусают оводы.
Костя понял, что несколько перестарался с приговором. Даже двадцати ударов этот дохляк не выдержал, а если Гена врежет еще десяток, он, глядишь, загнется. Нужно прекращать мероприятие.
– Слышь, Геннадий, – крикнул он, – будет с него! Кончай! Убьешь еще…
Но Гена уже перестал что-либо соображать. Он хотел пережить куда-то пропавшее наслаждение еще и еще раз. Никогда доселе он не испытывал ничего подобного. Конечно, жена Света регулярно отдавалась ему, но обычно она лежала, как бревно, раскинув руки, и только сопела. А в последнее время в связи со смертью сына вообще прекратила выполнять супружеские обязанности.
– Кончай, Генка! – закричал Костя, видя, что палач вовсе не думает прекращать избиение. – Эй, ребята… дядя Коля… Оттащите этого полоумного.
На Гену навалились соратники. Он тяжело дышал, глаза стали совершенно белыми…
– Обтрухался, похоже, – заметил дядя Коля, уловив запах. – То-то старался.
– Все, граждане, – торжественно произнес Костя, стараясь за бравадой скрыть некоторое смущение. – Дальнейшее наказание отменяется. Объявляю амнистию.
– А вот мы ни тебе, ни Генке наказание не отменяем, – прямо в лицо Косте бросил Толик Картошкин. – Ждите!
Костя поморщился, но оставил картошкинскую реплику без ответа. Казаки нестройно двинулись восвояси. На большинство из них расправа произвела тягостное впечатление. Почти каждый чувствовал себя виноватым в чем-то неопределенном, но очень гадостном.
– Выпить бы нужно, – выразил общую мысль дядя Коля Горожанкин.
Гена шагал с места казни в одиночестве. Его сторонились, как зачумленного. Но Гене в данный момент и не нужно было ничье общество. В мыслях он до сих пор махал нагайкой, еще и еще раз переживая оргазм.
А возле Дерева суетились сострадающие граждане. Шурика отвязали и осторожно, на живот, положили на траву. Подъехала «Скорая помощь». Вылезшие из нее медички, громко ахая, намазали спину какой-то дрянью и хотели везти несчастного в больницу, однако Толик Картошкин и его приятели воспротивились.
– К нам его нужно, – заявил Толик. – В дом… Там и уход ему организуем, и лаской окружим…
Некоторые доброхоты, в том числе, как ни странно, попадья, матушка Вера, предлагали отвезти Шурика к ним, но Картошкин настоял на своем. Шурика на носилках погрузили в «Скорую», туда же втиснулись Толик и его мамаша, и машина тронулась. Народ медленно разбредался по своим норкам.
Подвергнутый надругательству Плацекин тоже отправился домой. На плече у него повисла непрерывно рыдающая Даша.
– Нелюди, нелюди!.. Какие звери! – непрерывно повторяла она.
Любящий отец как мог ее успокаивал. На душе у него тоже было гадостно. Хотя крутившие его казачки особого вреда ему не причинили, тело Плацекина вело себя так, словно его долго и упорно били. Ломило, корежило и схватывали судороги. Пинок, хотя и не причинил особой боли, привел к моральным страданиям. В последнее время его еще никто так не унижал. К тому же майора преследовало ощущение, будто его вываляли в фекалиях. Не было даже злости. Только ощущение непередаваемого омерзения. Ему тоже очень хотелось напиться.
Смешанные чувства преследовали и Ивана Казанджия. Все случившееся казалось сном. Произошедшее никак не укладывалось в голове. Идет третье тысячелетие, а перед ним предстало настоящее Средневековье во всей своей красе. Какой там Нострадамус!.. Какие староверы!.. Здесь, посередине России, творится абсолютное беззаконие. Но, с другой стороны, все происходящее для профессионала чрезвычайно любопытно. Он стал свидетелем тех нерегулируемых процессов, которые меняют ход истории. А теперь будет еще интереснее, поскольку не ясно, что случится дальше. Именно по этой причине Иван решил пока что задержаться в Верхнеоральске. Мишка выказал недовольство, однако уговорить Ивана вернуться в Екатеринбург не сумел. Он таки продал попу несколько книг, выдал Ивану его долю и уехал, обозвав напоследок компаньона последними словами. Хотя гостеприимная попадья предлагала Казанджию еще пожить у них в доме, Иван благоразумно отказался. Он снял комнату у поповской прислуги Фроси, которая больше времени проводила в доме отца Владимира, чем в своем. Было тут тихо и необыкновенно старообразно, словно на дворе стоял девятнадцатый век. У Фроси даже телевизора не имелось. Все стены увешаны иконами, под каждой теплилась лампадка. В комнатах пахло воском и ладаном, пол застелен пестрыми домоткаными половиками, а на подоконниках пышно цвела пунцовая герань. Словом, идиллия. Спал Иван на таких высоких перинах, что они возвышались до потолка, а когда ложился в постель, то проваливался почти до самого пола.
Он завел тетрадь, куда вписывал все, что удалось узнать из рассказов очевидцев о событиях, связанных с появлением и деятельностью джинсового Шурика, или, как, опираясь на Нострадамуса, именовал его Иван, «лжемессии». Первая страница тетради открывалась описанием событий на старом городском кладбище. Происходящее конечно же было крайне любопытно, но основные события, как справедливо предполагал Иван, только предстояли. И он не ошибался.

8

Вероятно, наиболее известное использование мертвых в вуду – это зомбирование. Зомби кадавр отличается от астрального, так как астральный зомби – это ti-bon-ange, сущность, управляемая извне. Зомби кадавр, с другой стороны, является мертвым телом, которое не имеет души.
Фактически практикующие вуду не боятся вреда от зомби кадавра, они боятся стать одним из них. Если дать зомби кадавру соль, предполагается, что это восстанавливает его речь и вкусовые рефлексы и активизирует инстинкт возвращения, который заставляет его вернуться в могилу, освобождаясь от влияния колдуна.
«Тайны магии вуду»

После экзекуции казаки вернулись в правление. По дороге Костя купил ящик водки, хлеба, колбасы и студня. Прямо на столе, за которым несколько часов назад проходило судилище, расставили бутылки, стаканы, разложили закуску и налили по первой. После принятия алкоголя казаки немного повеселели, загомонили и тут же вновь наполнили стаканы. Создавалось впечатление, как будто они хотят поскорее напиться, с целью хотя бы на время забыть о том, что натворили.
Гена Соколов тоже пил, но в разговоры не вступал, да с ним желающих беседовать не имелось. Только дядя Коля Горожанкин между возлияниями бросил ему:
– А ты, Генка, оказывается, лют на расправу. Кто бы мог подумать. Быть тебе записным палачом.
Фраза эта прозвучала довольно язвительно, но новоявленный кат пропустил ее мимо ушей. Онв данную минуту вообще был неразговорчив и мрачен.
Гена, как и почти все жители городка, жил в своем доме, который находился недалеко от картошкинского. Явился он домой уже поздним вечером, когда стемнело и только на западе край небес еще пламенел. Как след от плети, – неожиданно пришло в голову Гене. В сгустившихся сумерках, на фоне закатного неба особенно отчетливо вырисовывались плетни, голубятни и печные трубы. Гене казалось, впереди перед ним маячит голая спина, и он поминутно тряс головой, чтобы отогнать видение.
Как только он отворил дверь и зашел в дом, жена Света сразу поняла: муженек пьяноват, хотя на ногах стоит твердо. Она уже слышала о подвигах Гены и в данную минуту взирала на него со смешанным чувством любопытства и отвращения. Гена потребовал ужин и получил полную тарелку обжигающего борща. Он набухал в него сметаны и красного перца, отрезал здоровенный кус белого хлеба и, сопя и чавкая, в несколько минут смолотил варево.
Поев, Гена вошел в так называемый «зал», парадную комнату дома, в которой стояла недорогая стенка, диван и два кресла, а стены были увешаны коврами. Света смотрела телевизор.
– А где теща? – оглядевшись, поинтересовался хозяин.
– Нет ее, – равнодушно отозвалась супруга, не отрывая взгляда от экрана, на котором кривлялись две придурковатые «бабки». – К кумовьям отправилась.
– К Адашевым? Это хорошо. – Гена взглянул на жену, и в глазах его зажегся похотливый огонек. – Раздевайся! – приказал он.
– Зачем это?
– Ясно зачем. Трахаться будем.
– Не хочу я… Устала за день… Да и настроения нет.
– Я кому сказал! – прикрикнул Гена.
Света с интересом взглянула на мужа. До сей поры голоса он на нее не повышал.
– Отстань. Сказала же: не хочу.
Тогда Гена вплотную приблизился к жене и что есть силы рванул на ней халат. Пуговицы полетели в разные стороны. Застиранная ткань затрещала и расползлась. Следующим движением Гена сорвал со Светы лифчик.
– Ты чего?! – закричала супруга. – Ты чего это?!
Гена некоторое время с интересом взирал на вывалившиеся груди жены, словно видел их в первый раз, а потом сгреб Свету в охапку, взял на руки и понес в спальню.
– Уйди, гад! – отбивалась та, молотя мужа довольно увесистыми кулаками.
Тут нужно сказать несколько слов о внешности четы Соколовых. Если Гена был худ, жилист и мосласт, то Света, напротив, производила впечатление упитанной дамы. Лица тоже выглядели по-разному. Гена скуласт, горбонос и тонкогуб, физиономия Светы кругла как ватрушка, носик пипочкой, а губки – бантиком, словно нарисованы по трафарету. Грудь у Светы большая и белая, с едва выступающими сосками, и вся она производила впечатление непропеченной сдобы. Единственно, в чем имелось сходство: оба были светловолосы, только Гена грязно-рыж, а у Светы волосы цвета спелой ржи. Гена считал жену очень красивой женщиной.
Но вернемся к происходящему.
Гена притащил жену в опочивальню и с размаху бросил на двуспальную кровать. С такой же яростью, наверное, Степан Разин швырял персидскую княжну в волжские воды. Потом он стал поспешно раздеваться. Желание переполняло его. Света лежала на кровати. Раскинув руки и полуприкрыв глаза длинными ресницами, она наблюдала за мужем. Впервые с момента смерти сына женщина тоже почувствовала некое хитрое шевеление внизу живота.
Полностью раздевшись, Гена подошел к кровати и с треском сорвал с жены беленькие трусики. Потом он наклонился над ней…
И тут с Геной приключился конфуз. Еще секунду назад он был готов к соитию, но внезапно перед внутренним взором возникла окровавленная спина проклятого Сашки, и все желание мгновенно пропало. Ранее с ним подобного казуса еще не случалось.
– Ну, ты скоро там? – спросила Света, которой надоело ждать.
– Не стоит, – уныло произнес Гена.
– Пить меньше надо! Занавесь окно, включи свет…
Гена выполнил требуемое.
Света пошире раздвинула ноги. Теперь она раскинулась перед мужем во всей своей красе. Если ранее от подобного зрелища внутри у него словно взрывалась бутылка шампанского, то ныне не вспыхнула даже искорка. Перед глазами, вместо роскошного тела жены, вставала исполосованная спина. И тут Гену осенило. Он пошел в сени, вытащил из сапога плеть и вернулся в спальню. Света все так же лежала на кровати и, казалось, дремала. Услышав, что муж вернулся, она открыла глаза и удивленно подняла голову.
– Ложись на живот, – скомандовал Гена.
– Ты чего это удумал?
– Ложись тебе говорю, б…!
– Ты чего обзываешься?! Какие основания имеешь так меня называть?!
– Я что сказал, сучка! Ну-ка, живее поворачивай ж… падла.
Возмущенная до последней степени, Света вскочила с кровати и подняла порванные трусики.
– Ну, Светочка… – тон Гены изменился на противоположный. – Ты пойми, это как игра. Ты же сама хочешь?
– Хочу, да не того.
– И я хочу того же, чего ты хочешь. Но для этого нужно немного поиграть.
– Раньше безо всяких игр получалось!
– Так то раньше… Ну давай…
– Ты бить меня будешь?
– Чуть-чуть. Совсем не больно. Едва прикоснусь.
– Ладно, смотри!..
Света вновь опустилась на кровать, но на этот раз легла на живот. Попа у нее, что и говорить, была роскошная: большая, круглая и белая, словно творожная пасха.
– Если я тебя немного поругаю? – молящим тоном попросил Гена.
– Матерными словами?
– Ну… Не совсем матерными. Сука – ведь не матерное слово.
– А б…? – уже игривым тоном спросила Света.
Ничего на это не ответив, Геша взмахнул плеткой.
– Ай! – вскрикнула Света.
– Разве больно?
– Немного.
– Я осторожненько.
Новый взмах.
– Полегче, ты!
– Слушай, вроде срабатывает!
– Тогда продолжай, только как можно осторожнее.
– Ладно, я тихонечко. Получи, сука!
– Ай!
– Вот тебе, б…!
– Ай-ай!!! Ты чего разошелся! Кому сказала, аккуратнее!
Но Гена забыл про осторожность. Он пару раз так врезал своей благоверной, что на теле у той тут же проявились розовые рубцы. Света визжала как свинья, которую режут, и бешено вертелась на кровати. Несмотря на явную боль, чувствовалось: ей тоже нравится происходящее. А к Гене наконец-то пришли те же ощущения, что и перед Деревом. Он отбросил плетку и кинулся на жену…
Минуты через три оба в изнеможении лежали на кровати, отодвинувшись друг от друга.
– Больно, черт! – пожаловалась Света. – Исхлестал всю… Скотина!
– А хорошо было? – спросил Гена, ничуть не обидевшись на характеристику жены.
– Ничего так. Интересные ощущения. Так ты теперь меня все время пороть будешь?
– Ну-у… – протянул Гена. – Не знаю даже…
– Нет, любезный супруг, так дело не пойдет! Хорошего помаленьку! – строго произнесла Света.

Едва супруги успели привести себя в относительный порядок, как послышался звук открываемой входной двери.
– Мама… – сказала Света.
Вошла теща, с удивлением покосилась на дочь и зятя, не понимая причины встрепанности причесок и разгоряченности их лиц. Потом до нее дошло. Она криво усмехнулась и обратилась к Гене:
– Знаю, знаю, зятек, про твои художества.
Услышь Гена эти слова полчаса назад, теще не поздоровилось бы, но теперь он пребывал в благодушном настроении.
– Палачом заделался, – не отставала Анна Григорьевна.
– А если и заделался, так что? – миролюбиво спросил Гена.
– Не ожидала я… – нудела теща.
– Чего вы не ожидали?! – постепенно начинал накаляться Гена. – Как я разукрасил этого шарлатана? Так за дело разукрасил! Чего он головы людям морочит?! Оживляльщик выискался! Мы таких оживляльщиков быстро вычисляем и так же быстро наказываем. За ушко, да на солнышко!
– Кто это «мы»?
– Казачество.
– Ты разве казак?
– А то кто же.
– Ха! Какой ты казак! Папаша твой из Тверской области, нищета перекатная, а мамаша – хохлушка. Приехали они сюда по оргнабору, на целину. Так что в твоем семействе казаками и не пахнет. А то думают: нахлобучили на башку фуражку с кокардой, надели штаны с лампасами, уже и казаки.
– Уж не вы ли казачка?
– Я – да! Вся как есть. Из старого роду. Дед мой, царствие ему небесное, у Дутова воевал в Гражданскую войну и в Китай с ним убег. Там и сгинул. А женка евоная, бабка, значится, с мальчонкой, отцом моим, тут мыкалась. Натерпелись, не приведи Господи. И в чеку ее таскали, и в гепеу… И остальные в вашей шатии такие же, как ты. Настоящих казаков – раз два и обчелся. У Кости, правда, дед – казак, а мать – татарка из сосланных.
– Да хватит, мама, вам шуметь, – примирительно произнесла Света. – Казак, не казак… Какая разница?!
– А ты, дочка, мать-то не перебивай. Мала еще… И не стыдно тебе. Мальчонке твоему еще девяти дней не исполнилось, а ты, бесстыжая, с мужиком в постеле кувыркаешься, вместо того чтобы на кладбище сходить, могилку поправить, крестик слезами омочить.
Тут стало заметно, что теща навеселе.
– А я вот Славочку нашего не забываю, – опять заныла Анна Григорьевна. – С кумой на могилку к нему ходили. Лежит наш бедненький в земельке холодной.
– Не надо, мама! – заорал Гена в то время, как Света залилась слезами. – Не из-за вас ли он там лежит?
– Не спорю. Есть в том и моя вина… Есть! Виновата! – Теща стукнула себя кулаком в грудь и тоже зарыдала.
Гена плюнул, ушел в зал и уселся перед телевизором. На этот раз какой-то благообразный господин в круглых очках с бородкой на продолговатом, нерусском лице и вытаращенными глазами обличал с экрана Ленина и его соратников.
– Жиды, – произнес Гена вслух. – Всюду жиды!

Было около двенадцати ночи, когда Гена и Света Соколовы улеглись в супружескую постель. Гена заснул почти сразу и вскоре захрапел, распространяя по комнате перегарный дух. Света долго ворочалась, вспоминая произошедшее. Она и вправду пережила доселе неизведанные ощущения, и хотя попа немного побаливала, была бы не против испытать их вновь. Потом ее размышления перекинулись на мать, а от нее на умершего сына. Света повздыхала, немного поплакала, потом дала себе слово завтра же сходить на могилку к Славику, положить в изголовье цветочки-васильки. Мысли ее постепенно начали размываться, смешиваться, и, наконец, она уснула.
Разбудил Свету среди ночи какой-то посторонний звук. Она глянула на светящийся дисплей электронных часов – половина второго. Спала-то всего ничего.
Звук повторился. Казалось, во входную дверь кто-то скребется. «Может, собака?» – сонно кумекала Света. Но собаки у них не имелось. Чужая чья-нибудь… Или приблудная… Мало ли их по улицам бегает. Жрать захотела, вот и тычется в дверь. А то – крыса. Но крысы и мыши, обычно, скребутся в самом доме, а никак не на улице. Она напряженно прислушивалась. Звуки вроде прекратились. Света вздохнула и снова закрыла глаза. Однако уснуть ей не удалось. Во дворе явно кто-то находился. Она слышала тихие осторожные шаги. Стало страшно. Света хотела растолкать Гену, но он так сладко сопел, что она не решилась.
Теперь возня происходила прямо под окном спальни. Света уже не сомневалась: во двор забралась бродячая собака. Видно, мать, возвращаясь от кумовьев в некотором подпитии, забыла закрыть калитку на засов, вот собака и шарахается по двору. Света встала и приблизилась к окну. Она отодвинула занавеску и глянула во тьму, пытаясь разглядеть, что там происходит.
Неожиданно раздался металлический дребезг, будто под окно кто-то подставляет пустое ведро вверх дном, и почти тотчас же за стеклом возникло лицо, которое Света, несмотря на темень, немедленно узнала. От ужаса колени ее подкосились, и она села на пол. Ощущение было такое, словно ее неожиданно саданули кувалдой по затылку. Ни в какое сравнение с ударами плетки Гены оно не шло. Дыхание перехватило, тело как будто окунули в ледяную воду, сердце бухало словно колокол.
С улицы на нее смотрел Славик!
Личико умершего сына прижалось к стеклу, нос расплющился, глаза, словно ружейные стволы, готовы были вот-вот выстрелить.
– Ой! – вскрикнула Света.
Мальчик, не отрываясь, таращился на нее. Сколько продолжалось это, без преувеличения сказать, противостояние, Света не знала. Ей показалось – бесконечность. На самом же деле прошло три-четыре минуты. Вдруг лицо сына исчезло. Света продолжала сидеть на полу, бессмысленно глядя во тьму. Под окном вновь послышалась возня, и детские пальчики появились у края рамы.
– Гена!!! – заорала несчастная мать настолько сильно, что разбудила не только мужа, но и Анну Григорьевну.
Гена вскочил, будто его подбросило пружиной. Некоторое время он приходил в себя, потом включил свет и увидел: любимая жена сидит на полу. Лицо у нее белое, как молоко, глаза вытаращены, а ротик где-то на щеке.
«Неужто, крыша поехала?! – соображал Гена. – Не должно бы. Предпосылок не было. Не может же так сразу?»
– Что случилось? – шепотом спросил он.
Света тыкала пальцем в окно.
– Там… там… – бессмысленно повторяла она.
– Что там?
В это мгновение в комнату ворвалась теща, облаченная во фланелевую ночную рубашку. Седоватые волосы ее рассыпались по плечам, глаза метали молнии. Увидев дочь сидящей на полу, она подумала, что зять избивал ее, мгновенно сжала кулаки и ринулась в бой. Гене удалось уклониться от первого удара, но второй попал в цель, а именно в глаз зятю. Он вскрикнул и сел на кровать.
– Светочка, он тебя бил?! – воскликнул Анна Григорьевна.
– Там… там… – продолжала твердить Света, указывая пальцем на окно.
– Что там? Ничего там нет.
– Славик…
– Какой еще Славик?! Ой!.. – Теща увидела маленькие ручонки, тянущиеся вверх. – Не может быть!
– Он пришел, – безжизненным голосом произнесла Света.
Гена поднялся с кровати и приблизился к окну.
– Как же это?.. – прошептал он. – Выходит, оживил… А я его…
– Что делать будем? – так же шепотом спросила теща, не отрывая взгляда от пальчиков, скребущих по оконному стеклу.
– Посмотреть бы на него нужно, – сообщил свое мнение Гена.
– Ну, так открой окно.
– Я… Э…
– Испугался? Как людей плеткой лупить, не пугаешься, а тут, видишь ты, струсил. Свое дитя узреть не хочешь. Тогда я его впущу.
Бесстрашная теща подошла к окну и, отодвинув шпингалеты, распахнула створки. Теперь, при электрическом освещении, ручки малыша были хорошо видны всем троим. Его пальчики непрерывно двигались, точно хотели впиться во что-нибудь.
– Я его подниму, – заявила теща.
– Не надо, мама! – взмолилась Света.
– Что значит не надо?! Родное дитя с того света домой явилось, а ты пускать не хочешь!
– Не он это.
– А кто же?
– Не знаю. Только не он! Ради Бога, не трогай его!
Но теща уже перегнулась через подоконник и, подхватив ребенка, втащила его в дом. Родители в испуге и надежде таращились на него.
Слава был облачен в тот же голубой трикотажный костюмчик, в каком его похоронили. Лицо его было синим и словно опухшим. Вокруг рта запеклась какая-то жидкость бурого цвета, глаза, не мигая, смотрели перед собой. От мальчика распространялся тяжелый запах тления и свежевскопанной земли. Неожиданно из его ноздри выполз червяк и упал на пол. Свету тут же вырвало.
Минут пять близкие безмолвно взирали на явившееся с того света дитя. Мальчик стоял посреди комнаты, как столбик. Костюмчик его был кое-где испачкан землей, беленькая головка припорошена пылью, а на лице виднелись трупные пятна.
– Славочка, дитятко мое, – наконец заговорила теща преувеличенно сладким голосом, – скажи бабе, где ты был?
Однако мальчик молчал. Сейчас он больше всего напоминал огромную куклу.
– Может, ты кушать хочешь? – спросил Гена.
– Да, конечно… – засуетилась теща. – Его нужно накормить. Столько дней не ел!
Она побежала на кухню и скоро вернулась с куском сладкого пирога и кружкой с молоком.
– На, сыночка… Кушай.
Но оживший ребенок не пытался даже шевельнуться.
– Непонятно, – заметил Гена.
– Чего тебе непонятно! – в сердцах спросила теща.
– Непонятно, почему он так ведет себя.

– А как он должен себя вести?
– Двигаться, кушать… И, вообще… Он же своими ногами пришел домой.
– Уберите его! – взмолилась Света.
– Куда же мы его уберем? – недовольно произнесла теща.
– Туда, откуда он явился.
– Это на кладбище, что ли? Ты, девка, в своем ли уме?! Он же живой! Да и ночь сейчас…
Мальчик неожиданно открыл ротик, и оттуда посыпались черви и личинки.
– Уберите!!! – Света визжала так громко, что ее вопли, пожалуй, были слышны в соседних домах, тем более окно оставалось открытым. – Он же – покойник! Это не мой сын!
– Н-да, – произнес Гена. – Нужно что-то делать. Давайте пока что уберем его отсюда, запрем куда-нибудь…
– Куда запрем? – спросила теща.
– Да хоть в кладовку. Или в погреб…
– Он нас убьет! – продолжала кричать Света.
– Хватит орать! – прикрикнула на нее Анна Григорьевна. – И так всю улицу разбудила! Никто тебя убивать не собирается. Правда, Славик? Ведь ты мамку не тронешь? И бабку не тронешь? Вот молодец! – Теща разговаривала с малюткой, словно он ей отвечал. Однако Славик стоял все так же неподвижно и лишь таращил на родню ружейные дула глаз.
Так продолжалось где-то с час. Мальчик замер, словно заледенел, а родственники не знали, что с ним делать. Появись он в прежнем обличье, их радости не было бы предела. Но в таком виде… Да лучше бы он и не приходил, а спокойно лежал в земле, оплакиваемый близкими.
– Отведем его в кладовку, – наконец согласилась теща.
В кладовке у Соколовых, как и у всех прочих, хранились разные, не нужные до времени или вышедшие из употребления вещи; например: полушубки, зимние шапки, лыжи, старый телевизор, ламповый приемник «Фестиваль», граммофонные пластинки и прочий хлам. Имелась здесь и десятилитровая бутыль самогона, настоянного на сушеных вишневых ягодах и дубовой коре. Для Славика теща постелила на полу старые пальто, потом взяла мальчика на руки, отнесла в кладовку и, положив на них, закрыла дверь на засов.
– Теперь спать! – приказала она.
– Какой уж тут сон, – отозвался Гена. – Давайте решать, чего дальше с ним делать.
– Утром разберемся, – ответила теща. – Утро вечера мудренее. – Она взглянула на часы. – Три доходит. Скоро светать начнет.
– Мамочка, дорогая! – заверещала Света. – Отнесите его, пожалуйста, назад! Христом богом прошу! Не даст он нам жизни. А червей видели? Он же гниет!
Из кладовки раздался грохот.
– Чего он там делает?! – всполошилась теща.
– Мамочка, ради всего святого!..
– Да не нуди ты, Светка! Без тебя тошно!
Снова послышался грохот, а потом звон разбиваемой бутыли.
– Четверть грохнул, – обреченно произнесла Анна Григорьевна. – Десять литров! Какой первак был! Как слеза! Не хуже коньяка магазинного.
Гена отворил дверь кладовки. Его мертвый сынок стоял посредине громадной самогонной лужи и, казалось, улыбался.
– Ну, ты и урод, – пробормотал Гена.
По дому пополз густой самогонный дух. Теща и зять молча созерцали содеянное Славиком. Самогона было жалко. Но еще больше удручало полное бессилие. Было совершенно непонятно, как вести себя дальше.
Неожиданно малютка не по-детски разинул рот, нет, скорее пасть, и изверг из себя новую порцию червей и личинок пополам с какими-то отвратительными ошметками не то гниющей плоти, не то блевотины. Трупный запах перебил даже густой дух алкоголя.
Гена содрогнулся от омерзения, а теща, зажав рот рукой, выскочила во двор.
Через пять минут совещание продолжилось.
– В погреб его надо, – предложил Гена.
– Ну, конечно, в погреб… Сейчас! Он там все запасы на зиму переколотит. Огурчики, помидорчики… А остальное добро?.. Сладости, варенье… Там одних компотов – двадцать банок! Нет, Светка права. Нужно отнести его назад на кладбище и закопать. Бери-ка лопату, зятек… И молоток с гвоздями прихвати.
Вскоре в предрассветном сумраке можно было различить довольно странную процессию. Впереди шагала Анна Григорьевна с младенцем на руках, позади нее, почему-то крадучись, шел Гена с лопатой в одной руке и керосиновой лампой в другой. Направлялись они на новое кладбище, до которого было рукой подать.
Еще стояла глубокая ночь, но уже чувствовалось приближение утра. Посвежело. Задул прохладный ветерок. Звезды помутнели, словно на черный бархат небес брызнула молочная струя. В кустах завозилась какая-то бедолага-птаха, вспомнила, что скоро вновь предстоит заботиться о пропитании птенцам, да и себе тоже, жалобно пискнула и вновь склонила головку набок.
Город спал. Ни единого огонька не было видно в окнах. Казалось, если прислушаться, можно уловить сопение и храп множества носов и ртов.
Гена лампу пока не зажигал, поскольку дорогу на кладбище знал прекрасно. Вот и железные ворота. Теща уверенно шла к могиле внука, до которой было метров сто пятьдесят. Вот и главный ориентир, корявая, расщепленная молнией береза. От нее влево находилось последнее место упокоения Славика.
Гена затеплил фитиль, и «летучая мышь» загорелась неярким желтовато-оранжевым светом. Он обогнал тещу, поднял лампу над головой и пошел медленнее, опасаясь зацепиться за вылезшие из земли корни березы. Вот и могила. Деревянный крест так накренился, что был готов вот-вот упасть на землю. В головах имелась дыра, наподобие барсучьей норы. Через нее, видать, малец и вылез.
– Н-да, – удрученно произнес Гена, увидев, что работа предстоит большая.
Теща поставила мальчика на землю и осмотрелась.
– Эвон как, – сказала она, разглядывая дыру в земле. – Через нее-то он, значит, и вылез. Как крот прямо. И земелька вот – холмиком. Интересно все же, почему этот мужик, которого ты сегодня порол, не оживил Славика сразу? – задумчиво произнесла она.
– Вы думаете, Анна Григорьевна, это его работа?
– А то чья же! Тебе в наказание, как я понимаю.
– Ага! – Гену передернуло. Подняв над головой фонарь, он посмотрел на сына. Тот все так же безучастно стоял чуть поодаль от своей могилы.
– Ладно, Генка, бери лопату и вперед, – скомандовала теща.
– Думаете, полностью гроб отрывать нужно?
– А то как же.
– Давайте в дыру его засунем и присыплем сверху.
– Совсем разума лишился! Копай давай!
Гена взялся за лопату и некоторое время довольно бодро швырял землю. Копать было легко, поскольку грунт еще не слежался и не осел. Потом лопату взяла теща… Через полчаса металл стукнул о дерево крышки гроба. Еще через десять минут крышка была очищена от земли и снята.
– В головах проломил, – словно про себя произнесла Анна Григорьевна, разглядывая зазубренные края дыры. – Откуда только сила взялась. Ну, что ж. Давай-ка, Славочка, в постельку! Да где он, чертенок?!
Гена поднял голову. Славы рядом не было.
– Убежал, – констатировала теща. – Не хочет-то в могилку. Да и кому захочется. Иди, ищи.
– Да где же его искать? – всполошился Гена.
– Где хочешь! И побыстрее, а то скоро светать начнет. Увидит кто, не дай Господь.
Гена взял фонарь и, шепотом повторяя: «Славочка, Славочка, где же ты?» отправился на поиски. Сына он нашел довольно быстро. Мальчонка прятался за широкой мраморной плитой, на которой было начертано:
«Кузьма Иванович Сухоруков, капитан в отставке. 
Любим, помним, скорбим». 

Гена знал этого Сухорукова. Некогда он преподавал географию во второй школе. Про Сухорукова говорили, что он контужен на фронте. И действительно, в его поведении наблюдались некоторые странности. Так стоило сказать ему: «Отец народов товарищ Сталин – старый пердун!», как Сухоруков приходил в страшное возбуждение. Он махал руками, брызгал слюной и мог ударить произнесшего крамолу охальника указкой по голове. Правда, происходило это уже в шестидесятые годы…
Гена схватил мальчонку в охапку и потащил к могиле.
– Нашел, – констатировала теща. – Не ожидала, что так быстро. Молодец! Теперь уложи его в гроб.
Гена исполнил требуемое. К его удивлению, Слава лежал смирно. Но сомнение все же оставалось.
– А если он опять вылезет? – спросил Гена у тещи.
– Ты молоток взял?
– Ну.
– А гвозди?
– Конечно.
– Тогда вот что. Прибей его к гробу.
– Как это?! – опешил Гена.
– Очень просто. Сначала руки, потом ноги. И старайся, чтобы гвоздь через кость прошел. Так надежнее. Да концы загни. Все понял?
– Не могу я… – сдавленно произнес Гена.
– А ты через «не могу».
– Почему все я! Копать я, искать тоже я… А теперь еще и прибивать.
– Мне неудобно. Я толстая, – сказала теща. – Ладно, пошевеливайся, Генка.
Отец усопшего ребенка вновь спустился в могилу и, преодолевая отвращение, принялся за работу. Фонарь он поставил прямо на голову сыну.
При первом ударе из-под гвоздя брызнула какая-то жидкость: то ли кровь, то ли гниль разложения. Гена бросил молоток, заперхал, заикал, и его едва не вырвало.
– На-ко вот… – Оказывается, предусмотрительная теща прихватила из дому бутылку самогона. Видать не весь запас погиб. Теперь она протягивала Гене полный стограммовый стаканчик и половинку соленого огурца. Гена охотно выпил и почувствовал, как тошнота отступает. Он вновь взялся за молоток и довольно споро завершил дело.
– Порядок, – сообщил он теще.
– Головку тоже приколоти, – распорядилась Анна Григорьевна.
– Это как же? Гвозди коротки.
– А ты через уши… Или лучше через щеки. Давай живее.
Пришлось и это пожелание исполнить.
– Теперь крышку забей.
– Налейте еще.
Гена споро проглотил еще стакан и совсем повеселел. Он схватил лопату и бодро принялся засыпать могилу. Теща налила и себе. Перед тем как выпить, она перекрестила могилу и громко произнесла:
– Спи спокойно, дорогой внучек. Больше не вставай. Пусть тебе земля пухом будет.
Когда довольные гробокопатели явились домой, уже совсем рассвело. Гена тут же завалился спать, а теща взялась за уборку в кладовке.
Примерно через час во входную дверь опять заскреблись. Света, которая так и не смогла уснуть, открыла. На пороге вновь стояло ее мертвое чадо. Из рук, из ног и из головы мертвеца торчали дюймовые гвозди. Увидев Славика в таком виде, Света немедленно грохнулась в обморок.

9

О, тараканьи растопыренные ножки, которых шесть!
Они о чем-то говорят, они по воздуху каракулями пишут.
Их очертанья полны значенья тайного…
Да, в таракане что-то есть.
Когда он лапкой двигает и усиком колышет.
Николай Олейников. «Служение науке»

Однако чудеса в тот вечер творились не только в семействе Соколовых. Еще один верхнеоральский дом стал ареной не менее удивительных событий. Этот дом, как читатель, наверное, догадался, принадлежал Косте Тимохину.
Нужно сказать, что нынешний верхнеоральский городской голова проживал в комфортабельном особняке, без преувеличения одном из лучших, если не самом лучшем в городе. Мы уже упоминали, что большинство коммерческих начинаний Кости заканчивалось плачевно. Олигархом, пускай даже местным, он так и не стал. Однако нельзя сказать, чтобы Костя бедствовал. Особняк он отгрохал после краха пивного бизнеса, но до начала бизнеса скакового. Поговаривали, Тимохин получил некие отступные от крупных пивных воротил.
Дом был трехэтажный, сложенный из красного австрийского кирпича, и выглядел как небольшой замок. Здесь имелись и кокетливые башенки с остроконечными шпилями, контрфорсы, аркбутаны и прочие архитектурные изыски, более уместные в каком-нибудь готическом соборе. Кирпичные стены венчали декоративные зубцы, а входные ворота, украшенные бронзовыми шишаками, больше подходили средневековой крепости. Не хватало только одетых в латы стражников возле них. Внутреннее убранство особняка, словно сошедшее со страниц модных журналов, было под стать его облику. Хозяйствовала в замке жена Кости Лида, миловидная особа лет тридцати пяти, в прошлом учительница литературы.
Это, так сказать, преамбула, а вот что случилось дальше.
Как и в доме Гены Соколова, началось все за обеденным столом. Костя явился под вечер, что называется, навеселе, и тут же потребовал ужин. В данном вопросе городской голова, он же походный атаман, был педантичен. В прохладную погоду он предпочитал куриную лапшу, а в жаркую – окрошку. Окрошку Костя ел тоже своеобразно. Он не наливал квас в тарелку, а запивал им заправленную сметаной мясо-овощную смесь. Квас обязательно должен быть ледяным и налитым в английскую пинтовую кружку с надписью «Guinness» на желтом ярлыке. К окрошке так же подавался обязательный ломоть черного, «бородинского» хлеба. Саму же окрошку Костя не солил, зато круто посыпал солью хлеб.
Итак, он сел за стол, взял расписную деревянную ложку и принялся за еду. Квас был в меру охлажден, хлеб в меру солен, а сметаны в окрошке, на вкус Кости, было – в самый раз.
И вдруг!..
И вдруг произошла неприятность, да еще какая!
Подцепив очередную порцию окрошки, он увидел среди резаных огурцов, редиса и яиц… таракана! Костя был чрезвычайно брезглив. Он поперхнулся, и только что съеденное полезло назад. Костя кое-как справился с рвотным позывом, сделал громадный глоток из лихой кружки и заорал:
– Лидка!
На зов прибежала жена. Уже по голосу благоверного она поняла: что-то произошло.
– Это что?! – вкрадчиво спросил Костя, указывая на представителя вида «Blatella germanica», или попросту прусака.
– Таракан, – не стала отрицать Лида, понимая, что спорить бесполезно.
– А как он сюда попал?
Жена пожала плечами.
– Не знаю даже… Вообще-то у нас их немного.
– Кого «их»? – все тем же зловеще-вкрадчивым шепотом поинтересовался Костя.
– Тараканов, кого же еще, – спокойно ответствовала Лида.
Она неплохо разбиралась в характере мужа и знала: в минуту опасности лучше всего сохранять самообладание, как бы он себя ни повел. А повести Костя мог себя как угодно. Вот сейчас, например, он мог швырнуть тарелку с окрошкой ей в лицо, а следом запустить кружкой с квасом. Впрочем, это был крайний вариант. Обычная шутка с ее стороны могла мгновенно разрядить обстановку.
– Значит, тараканов у нас немного? – все с теми же зловещими интонациями переспросил Костя. – А все-таки они есть. И, судя по всему, в приличном количестве, поскольку я могу их лицезреть в самых неподходящих местах.
Если среди братьев-казаков Костя старался выражаться попроще, использовал просторечие, а иной раз и ненормативную лексику, то дома, в присутствии образованной жены, нередко изъяснялся архаизмами. Кстати, это был один из основных признаков того, что он разгневан.
– А знаешь ли ты, несчастная, что я издал указ о борьбе с распространителями насекомых? Вплоть до порки! – воскликнул Костя.
– Читала, – бесстрастно отвечала жена. – И меня собираешься пороть? Так начинай.
Она облокотилась на стол и правой рукой задрала подол.
Стринги жены, а главное, вид ее голой попы немедленно поменял настроение Кости на сто восемьдесят градусов, и он рассмеялся. Засмеялась и Лида, словно ничего не произошло. Окрошку вывалили в унитаз, жена положила новую порцию, и ужин был продолжен, правда, ненадолго. Перед глазами у Кости стоял загорелый зад жены, и в нем внезапно проснулось желание.
– Где сын? – немедленно спросил он.
– Телевизор смотрит. – Лида уже поняла, куда клонит муж.
– Куда пойдем?
– Можно в солярий.

На последнем этаже замка находилась закрытая со всех сторон площадка с застекленной крышей, или, как ее между собой называли супруги Тимохины: «зимний сад». Здесь Лида принимала солнечные ванны, а Костя играл в бильярд, в основном сам с собой, поскольку посторонних пускать в свои хоромы опасался. Кроме тропических растений в горшках и кадках и бильярдного стола, в зимнем саду имелась просторная софа, именуемая Костей «сексодромом». На ней Лида обычно загорала голышом, на ней же они с мужем в теплое время года предавались любви. Вот и теперь они занялись этим нехитрым делом. Но не успела Лида закрыть глаза и настроиться на «интим», как Костя увидел рядом с ее крашеной головкой пару совокупляющихся тараканов. Городского голову охватило такое омерзение, что он немедленно соскочил с жены и весьма искусно и витиевато, «по-казацки», выругался. Как уже было сказано: в домашней обстановке он обычно не употреблял подобных выражений.
– Что случилось?! – изумилась Лида.
Костя ткнул пальцем рядом с резвящимися насекомыми.
– Кошмар! – заключила Лида.
– В моем доме! – орал Костя. – Откуда взялась эта нечисть?!
– Ну… Я не знаю, дорогой. Здесь тараканов быть не должно.
– Ты развела! – бушевал Костя. – Трескаешь, наверное, на тахте, когда загараешь, бутерброды с копченой колбаской, с сыром, с осетриной… И кофейком запиваешь. А крошки в разные стороны летят.
– Ничего я не трескаю, – обиделась супруга. – Я на диете.
– Ну, не знаю… Откуда же они взялись?!
Но Лида не могла ответить на этот поистине роковой вопрос. Поняв, что интим на сегодня закончился, она принялась одеваться.
Костя подошел к бильярдному столу, взял кий и хотел было в сердцах всадить шар в дальнюю лузу, но обнаружил на зеленом сукне стайку все тех же зловредных насекомых. Прусаков присутствовало штук пятнадцать-двадцать, и они вели себя весьма странно. Обычно тараканы стараются избегать ярко освещенных мест, эти же, напротив, явно использовали бильярдный стол как футбольное поле. Костя готов был поклясться, что они играли в футбол. Стол целиком был для них великоват, и практичные насекомые отгородили себе пространство в центре, натянув для этого белые нитки. Ворота обозначены небольшими обломками мела, а вместо мяча использовался микроскопический резиновый шарик; где они, черти, только его взяли?! Вот один таракан, гоня шарик перед собой, прорвался к воротам… Гол!
Костя, вытаращив глаза, следил за происходящим. Оно было поистине невероятным.
– Не может быть, – прошептал он и потер ладонью лоб. – Неужели мерещится… Лидка, иди сюда, – позвал он жену и, когда та приблизилась, указал пальцем на стол. – Смотри!
– Ничего себе! – только и смогла произнести супруга.
– Они играют? Мне не кажется? Они играют?!
– Похоже на то.
– Что происходит?! Как это все можно объяснить? Ты видела когда-нибудь нечто подобное?!
Лида пожала плечами. Похоже, происходящее потрясло ее куда меньше, чем мужа.
– Во всяком случае, моей вины в этом нет, – спокойно произнесла она. – Тараканов у нас в доме до сих пор было значительно меньше, чем в домах у большинства твоих казаков.
– Но откуда они теперь взялись?! – завопил Костя.
– Подослал кто-нибудь.
– То есть как?!
– Да очень просто. Ты в колдовство веришь?
– Нет!
– А я верю.
– И при этом считаешь себя интеллектуалкой, – хмыкнул Костя.
– Одно другому не мешает. Помню, бабушка рассказывала, а ей ее бабушка…
– О чем, интересно?
– Да вот о них, тараканах. У них в деревне…
– Я думал: ты городская, – перебил Костя.
– Я-то городская. Бабушка из деревни. Так вот. Жил там один богатый мужик. Очень даже богатый. И землю имел, и скотины полный двор…
– Не нужно деталей, – опять перебил жену Костя.
– Короче, состоятельный. И вот он женил старшего сына. Свадьбу закатил, а местного колдуна не пригласил. Забыл, или уж не знаю, почему. Только не позвал. А колдун возьми и сам явись. Ну его, конечно, встретили, как подобает, посадили рядом с молодыми; лучшие куски подсовывают… А он все равно недоволен…
– Почему?

– Не знаю. Может, сердился, что не позвали. Бабушка этот момент не проясняла. Короче, стали молодых величать.
– Это как? По отчеству называть?
– Не по отчеству, а вроде как славить. Ну, там: «желаем здравствовать, дорогие невестушка и женишок. Живите долго и счастливо. Детишек дай вам Бог побольше…»
– Зачем им много детей?
– Чтобы было кому работать, а потом стариков содержать. Не задавай глупых вопросов. Сам все знаешь. Кончай придуриваться.
– Ладно, ладно… Не буду. Рассказывай дальше.
– Короче, каждый их, молодых то есть, поздравляет, а колдун насупился и из рукава на стол таракана выпустил. Выпустил… Шапку надел и за порог.
– И с той поры в их доме не переводились тараканы, – насмешливо произнес Костя.
– Правильно. Но это еще не конец истории. Тараканов в доме стало так много, что проживающие в нем не знали, что и делать. Эти тараканы лезли повсюду. В еду, в постели, по людям ночью бегали. В носы заползали и в уши…
– Тьфу! Гадость какая!
– Хозяева ума лишились. И морили отравой, и избу вымораживали – никакого толку. День, два их вроде поменьше становится, а потом снова неизвестно откуда набегают. И вот кто-то их надоумил; мол, в другой деревне проживает старичок, который и тараканов, и клопов выводит.

– У них и клопы водились?
– Да ну тебя! Не хочешь слушать, я рассказывать больше не буду.
– Нет, продолжай.
– Привели они этого старичка в дом. Он потребовал дать ему веник, только не новый.
– А новый чем ему был не хорош?
– Вот уж не знаю. Взял он этот веник, обмел все углы и закоулки дома, поставил веник у порога… – Лида замолчала.
– Ну?..
– А на другое утро на этом венике кишмя кишели тараканы. Прямо как пчелиный рой. Хозяйка веник в печку бросила, и после этого тараканы исчезли.
– Замечательная история. Ты предлагаешь и к нам позвать подобного старичка? Было бы неплохо. Вот только наши тараканы ведут себя очень странно. Они не просто ползают, они в футбол играют. Я думал: у меня глюки начались, так ведь и ты видела…
В этот момент супруги Тимохины услышал вопль сына:
– Папа, мама, идите скорее сюда! Тараканы!..
– Ну, вот и до Пашки добрались, – вздохнул Костя. – Пойдем, посмотрим.
В комнате сына ситуация оказалась несколько иной, чем в «зимнем саду», да и тараканы, объявившиеся в ней, принадлежали к другой разновидности, и было их тут видимо-невидимо. Большие, черные, жирные, они сновали по полу, по стенам, по мебели. Одиннадцатилетний Пашка прыгал посреди комнаты, давя тараканов ногами, обутыми в тапочки. Насекомые лопались, испуская из себя какую-то белесую жидкость.
– Никогда, в натуре, ничего подобного не видел! – радостно визжал он. – Только по телику. Таких в передаче «В мире животных» показывали. Тропическая разновидность.
– Ты их не боишься? – удивленно спросила Лида.
– Чего их бояться? Они же не кусаются.
– Думаешь? – Лида с омерзением стряхнула с головы особо наглое насекомое, спикировавшее на нее с потолка.
– Уверен, – бойко отвечал сын, продолжая уничтожать мельтешащих под ногами тварей. – Николай Николаевич Дроздов предупреждал: такие тараканы опасны для человека, как разносчики всякой заразы. Бактерий, там… От них бывает дизентерия.
– Откуда они взялись? – спросил Костя и, последовав примеру сына, затопал ногами.
– Из стен полезли, – ответил Пашка, ни на секунду не прекращая своего занятия. – Может, это и не тараканы вовсе, а термиты? Николай Николаевич рассказывал…
– Какие еще термиты?!
– А такие! Вроде муравьев, только большие. В жарких странах водятся. Вот они время от времени мигрируют, передвигаясь на большие расстояния, и уничтожают все живое и неживое на своем пути.
– У нас не Африка, – досадливо махнул рукой Костя. – Насмотрелся телепередач!
– Нет, это не термиты, – продолжал рассуждать Пашка, не обращая внимания на реплику отца. – Термиты белые, а эти черные. Все же перед нами тараканы.
– Перед нами тараканы!.. – передразнил сына Костя. – Николай Николаевич не рассказывал: как с ними бороться?
– Толком не говорил. Но по телевизору показывали такие специальные ловушки. «Раптер» называются. Там внутри ядовитая приманка. Таракан залезает в ловушку, съедает приманку, и не только сам умирает, но и заражает других тараканов, которые, в свою очередь, тоже заражают других. Цепная реакция!
– А скажи мне, умник: с какой скоростью действуют эти самые ловушки и на какое количество тараканов они рассчитаны?
– Точно не знаю. Думаю, срок довольно длительный, ну там, неделя или две… А что касается количества, то, скорее всего, ловушка рассчитана на популяцию, обитающую в данном жилье.
– Популяцию! Ах, едрит твою!.. А скажи, сынок: по телевизору не говорили о быстродействующих средствах?
– То есть более радикальных… Что-то такое припоминается. Нужно сходить в хозяйственный магазин и купить универсальный опрыскиватель «Кузнечик». Мощность этого «Кузнечика» – один кубический метр от объема жилого помещения в минуту. За пару часов можно обработать весь дом.
– А чем обработать? Как химикат называется?
– Этого я не знаю.
– Ну, вот…
– В магазине подскажут, – успокоил отца Пашка.
Костя представил себя орудующим универсальным опрыскивателем «Кузнечик» и содрогнулся.
А тараканы все прибывали. Теперь они копошились на полу сплошным слоем, да не одним, и казалось: чем больше их раздавлено, тем больше становится. Лида давно покинула детскую, да и Костя подумывал о том же. Но, как оказалось, перебегать из комнаты в комнату не имело никакого смысла. Тараканы были везде. И черные, и рыжие особи прекрасно уживались под одной крышей, не мешая друг другу. Непрерывное шуршание наполнило дом. Тысячи, нет, миллионы, если не миллиарды, насекомых покрывали все поверхности дома и мебели, забили все ниши, дыры, щели… Никакой «Кузнечик» с ними справиться был не в силах. Казалось, в замке Кости собрались все тараканы Российской Федерации. Выхода не было. Оставалось только поджечь дом. Эта мысль внезапно пришла Косте в голову, и он немедленно высказал ее Лиде.
– Сделать это мы всегда успеем, – здраво рассудила жена. – Не проще ли куда-нибудь уехать?
– Куда, например?
– Да хоть к маме.
– Поздновато для визитов, ночь на дворе, а до Соцгорода пилить целый час.
– У нас чрезвычайные обстоятельства. Не мешкай. Поехали.
Жертвы нашествия тараканов собрались в один момент. Костя вывел из гаража свой «джип», тоже, кстати, облепленный тараканами. Наскоро смахнув насекомых с капота и крыши, они уселись в машину и рванули в Соцгород.
Тут нужно отметить, что и салон «джипа» оказался полон тараканов. Насекомые на этот раз вели себя относительно смирно. Передвигались мало, все больше сидели, поводя усиками, словно пытались уяснить, куда это их везут.
Семейство, да и сам Костя уже почти привыкли к нежданным гостям.
– Вот ведь гад! – с грубоватой нежностью бормотал он, косясь на сидящего на рулевой колонке черного таракана, нервно шевелившего усиками, – кажется, все на свете понимает.
– Тараканы не могут думать, – авторитетно изрек Пашка. – Как, по крайней мере, сообщали в передаче.
– Сообщали в передаче! Я не далее как час назад сам видел, как они играли в футбол. А без мозгов, извини меня, делать это довольно трудно.
– Наша сборная вон без мозгов играет, – задумчиво отозвался Пашка. – Я сам слышал по телевизору…
– Это идиоматический оборот, сынок, – заметила бывшая учительница русского языка и литературы.
– Что значит: идиоматический оборот?
– Когда говорят одно, а хотят сказать другое, – ответствовал за жену Костя.
– А может, и с тараканами то же самое? – неожиданно предположил Пашка.
– Не понял? Что ты имеешь в виду, сынок?
– Откуда они взялись… Почему нашествие именно на наш дом? – Пашка запнулся.
– Ну-ну?! Продолжай, сынок.
– Я размышляю… Допустим, это чья-то месть? За какой-нибудь поступок…
– За грехи мои?
– Можно и так сказать. Ты, папа, подумай: чего такого плохого совершил за последнее время. Может, и тараканов чем разозлил.
– Это как же понимать: разозлил? Тараканы, по-твоему, разумные существа?
И тут Пашка изрек гениальную мысль:
– Все обитатели Земли разумны. Только по-своему. Одному разуму, человеческому, например, не дано понять другой. С нашей точки зрения, разумен только человек, а у других существ, если и есть какие-то проблески мысли, то только подобные человеческой. А может, их мышление совершенно отлично от нашего. Настолько отлично, что мы их и не поймем никогда. Однако они вовсе не бесполезны.
– Это как же? – спросил Костя.
– А так. Взять хоть этих самых тараканов. Они существуют, значит, в них есть смысл. Для чего-то же они живут.
– От них никакой пользы. Один вред.
– Это по-твоему вред, а с их точки зрения, никакого вреда от их существования нет. А от людей и есть главный вред.
– Это Николай Николаевич Дроздов так говорит?
– Нет, не Николай Николаевич… Я сам додумался… Все, что нас окружает, ведь для чего-то существует. Нам не дано понять – для чего. Мы можем только предполагать. Из предположений появилась религия. Но религия, это тоже только предположение. Истины никто не знает. И никогда не узнает.
– А если вдруг узнает? – засмеялся Костя.
– Тогда все исчезнет, – совершенно серьезно заявил Пашка.
– Это почему же?
– Цель будет достигнута.
– Ты, Павлуша, прям-таки философ, – восхищенно произнесла Лида.
– Телевизор слишком много смотрит, – осуждающе заметил Костя. – Я в его годы…
Но тут таракан, сидевший на рулевой колонке, невероятным образом подпрыгнул и с силой врезался прямо в правый глаз Кости. От неожиданности тот резко крутанул руль вправо, машина соскочила с дороги, слетела в кювет и закувыркалась по ночной степи…

10

Это не было победой,
Ибо отсутствовали противники.
Освальд Шпенглер

Тут нужно вернуться немного назад, в то время, когда все начиналось, и вспомнить про еще один персонаж этой книги, а именно Людмилу Сергеевну Плацекину, ту самую медичку, которая констатировала смерть Толика Картошкина, а чуть позже, не желая признавать свою ошибку, уговорила мужа начать военные действия против реаниматора в джинсовом костюме. Читатель прекрасно помнит: война эта закончилась не только переходом майора Плацекина в стан противника, но и потерей единственной и горячо любимой дочери Даши, которая стала одной из самых яростных сторонниц чудотворца.
Конечно, Людмила Сергеевна была в курсе всего, что происходило после того, как она попросила мужа изолировать джинсового Шурика и разобраться с его приспешниками. Добрые люди, украдкой хихикая, рассказали ей, как майор позорно отпустил пленника и как родная дочь размахивала красно-черным флагом и выкрикивала разные глупости. Такого афронта Людмила Сергеевна никак не ожидала. Ближайшие ей люди переметнулись в стан врага! Однако сдаваться она не собиралась и решила вести войну до победного конца, всеми доступными ей средствами.
Людмила Сергеевна продолжала придерживаться той версии, что джинсовый Шурик не кто иной, как больной, сбежавший из психиатрической лечебницы, находящейся в Соцгороде. Тем более у нее имелась ориентировка на розыск подобной личности. Правда, точных данных к ориентировке не прилагалось, и тогда она сама решила съездить в Соцгород.
В тамошнем дурдоме в момент появления Плацекиной царила полнейшая неразбериха. Причиной ее явился конфликт между главврачом больницы и городской администрацией. Главврача сняли, обвинив в финансовых махинациях и использовании больных в личных целях. (Они строили ему дом, естественно, бесплатно.) Отдельные ошибки в руководстве, в том числе привлечение к строительству дармовой рабочей силы, главврач не отрицал, однако нарушение финансовой дисциплины считал преувеличением. Как водится, медицинский коллектив психиатрического заведения разделился. Одни горой стояли за главврача, другие требовали немедленного его выдворения из стен дурдома. Однако главврач тоже, что называется, «был не лыком шит». Он забаррикадировался в собственном кабинете, предварительно заготовив в нем запас пищи и воды, на охрану поставил небольшую дружину из лично преданных ему психбольных, в основном женщин. Кабинет находился на втором этаже. Под его окнами расположились сотрудники милиции с мегафонами, время от времени призывавшие главврача сдаться, он же в ответ в картонный рупор, изготовленный из канцелярской папки, призывал сотрудников и больных к акциям по неповиновению властям, по сути, склоняя их к открытому бунту.
Людмила Сергеевна постояла поодаль, послушала гневные выкрики главврача, покачала головой и, констатировав: «везде одно и то же», пошла дальше, а именно – в приемный покой.
В маленькой, абсолютно беленькой комнатке за маленьким беленьким столиком сидела дама весьма солидной комплекции в хрустящем беленьком халате и пила из блюдечка чай вприкуску. Если бы не халат, то она была бы точной копией кустодиевской купчихи – такая же дородная, красивая и вальяжная. Людмила Сергеевна представилась и рассказала, зачем пришла.
– Присаживайтесь, – «купчиха» кивнула на табурет. – Чаю хотите? – гостеприимно предложила она. Плацекина вежливо отказалась.
– Был у нас беглец, – сообщила дама. – Еще весной, в марте, по-моему, деру дал. Фамилию вот не помню.
– А внешность?.. Обликом он каков?
– Обликом-то… Обычный парнишка. Лет эдак тридцати пяти… Да вы лучше к завотделением обратитесь. Поднимитесь на второй этаж, он там сидит. У нас сейчас такая канитель происходит с этим увольнением главного. Тот, вишь ты, уперся, и ни в какую. Не понимает дурак: один хрен, уберут. Воровал чересчур, а делиться не хотел. Вот его и того… Ладно, я вас сама отведу. Пойдемте.
Они поднялись по крутой лестнице. Дородная дама открыла дверь своим ключом, и они вошли в предбанник мужского отделения, наполненный смутными фигурами в застиранных донельзя халатах и пижамах. Дама продвигалась вперед, как ледокол сквозь торосы, а Людмила Сергеевна плелась в кильватере. Вошли в довольно уютный, светлый кабинет, уставленный цветочными горшками, отчего он больше походил на оранжерею. За приличных размеров письменным столом сидел мужчина средних лет в белой униформе и тоже пил, но не чай, а пиво из большой фаянсовой кружки, сделанной в виде мерзкой рожи черта.
– Вот, Сан Саныч, по вашу душу привела, – как-то уж очень игриво произнесла дородная дама и, как показалось Плацекиной, подмигнула мужчине.
В комнате, кроме стула, на котором возвышался Сан Саныч, для сидения имелся только допотопный, обтянутый дерматином диван, стоявший прямо напротив стола. Сан Саныч указал рукой именно на него, и когда дородная дама, покачивая монументальными бедрами, удалилась, Плацекина уселась на этого монстра. Диван жалобно звякнул всеми своими пружинами, и Людмила Сергеевна, слегка взвизгнув от неожиданности, опустилась почти до самого пола. При этом ноги ее разъехались, и Сан Саныч мог лицезреть белые трусики, что он с удовольствием и сделал.
– Ой! – вскрикнула Плацекина и поспешно попыталась оправить юбку на коленях. Однако толку от этого не вышло никакого. Юбка, задравшаяся столь высоко, никак не хотела возвращаться на место. Плацекина вертелась так и эдак и, наконец, решила подняться, но и это не удалось. Она утонула в диване, как в трясине. Тогда Людмила Сергеевна сомкнула, насколько смогла, круглые колени и, подбадривая себя мыслями, что на пляже виды бывают еще более откровенными, но никто не стесняется, посмотрела на заведующего отделением.
– Людочка! – неожиданно вскричал Сан Саныч.
«Вот черт! – вконец разозлилась Плацекина. – Он вдобавок ко всему еще и знает меня».
– Людочка! – продолжал восклицать заведующий. – Какая встреча! Сколько же мы не виделись?!

Плацекина внимательно вгляделась в лицо заведующего и тоже его узнала. Это был ее однокашник по медицинскому институту Сашка Дробот, все тот же любитель пива и женщин, только несколько постаревший и как бы полинявший. Некогда у юной студентки-медички Людочки был с этим беспутным пареньком романчик, но Людочка очень быстро поняла: ставку на этого записного гуляку делать не стоит, и их отношения стремительно похолодали.
Сан Саныч между тем немедленно пересел на диван, от чего тот зазвенел на разные голоса.

Людмила Сергеевна постаралась изобразить на своем челе необычайную радость от встречи со старым приятелем, однако улыбка получилась кривоватой.
– Пива хочешь? – спросил Сашка, между тем опуская ладонь на ее колено.
– Эй-эй! – попыталась остановить поползновения добродетельная супруга майора. – Не так поспешно, паренек. – И она сняла Сашкину руку с колена.
Тот, впрочем, не особенно расстроился. Он вскочил. Диван пропел начальный такт полонеза Огиньского, звякнул на прощание всеми своими пружинами, как сломанная шарманка, и успокоился. Впрочем, не надолго. Заведующий отделением открыл небольшой холодильник, как успела заметить Людмила Сергеевна, доверху заполненный пивом, достал бутылку «Балтики № 9», откупорил ее, потом извлек из медицинского шкафа еще один стакан, наполнил его пивом и, несмотря на протесты гостьи, почти впихнул его в руки Людмиле Сергеевне. Потом он долил свою кружку и вновь плюхнулся возле давней приятельницы. Свободная длань, на этот раз опустилась не на колено, а значительно выше. Поскольку обе руки Людмилы Сергеевны были заняты (в одной она держала сумочку, в другой – стакан), оказать должного сопротивления она не смогла. Ладонь искусителя между тем продвигалась все выше.
– Прекрати сейчас же, Дробот! – вскричала верная супруга майора. – Я сюда не за этим пришла.
– А зачем? – тут же поинтересовался Сашка.
– По важному делу.
– Это дело как раз самое важное, – заметил Дробот и тут же бросился обнимать гостью. Было не совсем понятно, как это у него получается, поскольку кружку с мерзкой рожей черта он так и не выпустил из руки.
– Эй! Прекрати! Ты, парень, совсем охамел.
А парень между тем уже расстегивал пуговички блузки.
Людмила Сергеевна сделала последнюю попытку вырваться из цепкой пучины дивана, но тот держал крепко. Только пиво частично выплеснулось из стакана и прямо на юбку.
– Вот ведь скотина! Теперь пятна будут…
– Не будут. Мы сию минуту юбочку снимем и водичкой промоем…
Людмила Сергеевна почувствовала, как еще одна линия защиты пала. Но сопротивляться не было ни сил, ни желания.
– А теперь трусики и лифчик… – комментировал Сашка. – Вот так! Как в незабвенной молодости. По старой памяти, так сказать… О, какие роскошные телеса! – произнес он, обозревая пухлые, розоватые груди с огромными коричневыми пятнами сосков, толстые ляжки и обильную растительность внизу живота. – Раньше этого не наблюдалось. Но все меняется… Только никак не пойму: к лучшему или к худшему?
– Ну, ты и гад!
Сашка закрыл дверь на ключ, потом мигом скинул халат и белые хирургические штаны…
– Итак, милая Людочка, приступим, – игриво произнес он, и, встав на колени перед добродетельной майоршей, взял в рот ее сосок, похожий на детский мизинец.
«А-а… Ну и пусть… – думала в этот момент Людмила Сергеевна. – Назло этому дураку Плацекину… И вообще: если тебя насилуют, – вспомнила она присказку, слышанную в молодости, – расслабься и получай удовольствие».
Диван трещал и скрипел так, что казалось, этот ветеран сексуальных битв вот-вот развалится. Но старичок был сделан на совесть и устоял. Правда, Людмиле Сергеевне казалось, что одна или даже несколько пружин сию минуту воткнутся ей в попу, однако и этого не случилось.
В общем-то все прошло довольно неплохо. В конце старую подругу даже забрало, и она столь неистово дергала бедрами, что чуть не сбросила любовника на пол. Однако все хорошее очень быстро кончается. Об этом, одеваясь, подумала Плацекина и невольно вздохнула. Жизнь столь коротка, а счастливых минут так мало…
– Я к тебе вовсе не за этим явилась, – словно оправдываясь, произнесла Людмила Сергеевна, между тем застегивая блузку.
– Я понимаю, – лениво произнес Сашка. – Ты пиво пей, а то выдохнется.
– Вовсе не за этим… – с тайным смыслом повторила Плацекина.
– За этим, не за этим… О чем ты говоришь? Лучше бы спасибо сказала.
– Спасибо?! Это ты должен мне сказать «спасибо»! Изнасиловал бедную женщину, негодяй. Против ее воли!
– Так уж и против, – Сашка подошел к Людмиле Сергеевне и смачно поцеловал ее в губы.
– Противный, – сердито произнесла Плацекина, впрочем, не отстраняясь.
– Так зачем ты, Людка, вдруг приперлась?
– Уже Людка! А десять минут назад была Людочкой.
– Ну, не обижайся. Я же по-товарищески… Ты помнишь: общага, зимний вечер… Как раз сессия была. В комнате только мы двое… И две бутылки шампанского между окнами. Все так убого и так мило… Нам по девятнадцать лет… Насколько я помню, у тебя это было в первый раз…
– Ладно. Оставим воспоминания, – строго произнесла Людмила Сергеевна и украдкой смахнула слезу. – Я к тебе по делу. Из твоего отделения сбегал больной?
– Больной? Когда?
– В этом году.
– Погоди… Было. Точно, было. А тебе зачем?
– Понимаешь, у нас в городе объявился один темный тип. Вот я и подумала…
– Где это у вас?
– В Верхнеоральске.
– Ты в нем живешь?
– Ну да.
– А работаешь, наверное, в тамошнем «горздраве»?
– Опять угадал.
– Я вообще очень догадлив.
– Ну, так расскажи, догадливый, о сбежавшем.
– Да рассказывать особенно не о чем.
– Кто он? Как фамилия?
– Не знаю я.
– Как не знаешь?
– Дело в том, что он – не местный. Его на вокзале взяли. Милиция. Как ни странно: проповедовал. Ни документов при нем… ни билета. Ничего. Кто, откуда? Не говорит. Точнее, не знает. Во всяком случае, так утверждает.
– А как он выглядел?
– Обычный мужичок лет тридцати пяти. Типичный хмырь.
– Как понимать: хмырь?
– Ну, задрыга.
– Хотя таких слов я не знаю, но общий смысл мне понятен. Как он выглядел? Волосы длинные?
– Нет. В тот момент, когда привезли, были короткие. А у нас подстригли наголо.
– Бородка имелась?
– Нет, какая там бородка… Я же говорю: самая обычная внешность, таких миллионы.
– И какой диагноз ему поставили?
– Да самый обычный. Маниакально-депрессивный психоз.
– Ты говоришь: проповедовал? А подробнее?
Сашка достал с полки тоненькую папку, раскрыл ее…
– Вот. Александр Александрович Александров. Это я так его обозвал для порядка. Своим, между прочим, именем отчеством. Диагноз: МДП. Задержан без документов на Соцгородском вокзале сотрудниками вокзальной милиции. Согласно протоколу, составленному в опорном пункте правопорядка, «собрав вокруг себя толпу, вел религиозную пропаганду, называя себя Ангелом Света». Ангел Света! Надо же! – Сашка хмыкнул. – Сейчас чтение молитв в общественных местах не запрещено, однако его все-таки задержали. А задержали, потому что не имелось документов, и, вообще, вид, по мнению милиционеров, имел подозрительный, а кто он такой и откуда, этот человек внятно объяснить не мог.
– Ты его лечил?
– Да, как сказать… Лечил, естественно.
– Ну, и?..
– Я не совсем понимаю, какая информация тебе нужна? И объясни, что он там, у вас, натворил?
Людмила Сергеевна вкратце изложила известные ей события.
– Говоришь: мертвеца оживил? Ты уверена?
– Лично констатировала смерть этого Картошкина, а потом, через пару дней, видела его живым.
– Ошибиться не могла? Знаешь: бывают такие обмороки, при которых пульс практически не прослушивается, а дыхание до того замедляется, что даже не фиксируется.
– Конечно, ошибка возможна, но маловероятна. Мертвых я навидалась в достатке.
– А об одном ли мы человеке говорим? Фотографии его у тебя, случайно, не имеется?
– Чего нет, того нет. Могу описать, насколько запомнила. Рост средний, даже слегка ниже среднего. Длинные волосы какого-то неопределенного цвета, глаза карие… Бороденка реденькая…
– А смотрит как?
– То есть?
– Ну, с прищуром или нет. Прямо в глаза или отводит взгляд…
– Да не присматривалась я к нему. С какой стати?!
– Может статься: это он и есть. Глаза точно карие. И невысокий. Взглянуть бы на него…
– За этим я и приехала. Заберите его, пожалуйста! Век благодарна буду!
– А в чем выразится эта благодарность? – игривым тоном спросил Сашка.
– Да хватит тебе! Ты же свое получил.
– Можно было бы еще разок.
– Ишь, губищи раскатал. Еще разка не будет!
– Ну, так и разбирайся с собственными проблемами сама.
Людмила Сергеевна подумала, прикинула… От этого джинсового чудика, так или иначе, но было необходимо избавиться. Иначе жизнь в Верхнеоральске и, что еще важнее, жизнь ее семьи были под угрозой.
– Хорошо, Сашка, – согласилась она, – приезжай и забери своего больного.
– К нам, обычно, сами больных привозят, – возразил Дробот.
– Ну, уж нет!
– Вообще, все, что ты рассказываешь, весьма интересно. Чего-нибудь подобного я от него ожидал.
– Почему ожидал?
– Уж больно он странный. У нас тут, конечно, странных хватает, но этот особенный. Для начала он не сообщил своего имени. «Забыл», говорит. Вообще все напрочь забыл о своем прошлом. Кто он, откуда… «Ничего, говорит, не помню. Ехал куда-то… или летел…» Такое, конечно, случается. Но настораживали глаза. Они вряд ли могли принадлежать человеку, потерявшему память. Взгляд, помню, у него был такой… неуловимый, что ли. Краем глаза замечаешь: наблюдает за тобой, обернешься, смотрит в другую сторону.
– Он мне, паразит, жизнь испортил! – с ожесточением произнесла Людмила Сергеевна. – Вначале у меня из-за него с начальством неприятности возникли. Он, этот тип, якобы одного пьянчужку оживил. Я тебе об этом уже говорила. А я лично его, пьянчужку то есть, на тот свет отправила, установив факт смерти. Главный говорит: «Как это так? Ты смерть констатировала, а человек прямо на кладбище ожил?!» Заподозрил в непрофессионализме… «До начальства, говорит, дойдет…» Но даже не это главное. Этот… черт его знает, кто, сколотил нечто вроде секты. Народ мутит… Дочка моя к нему под крылышко перешла. Да и муженек… – Тут Плацекина запнулась.
– Что, муженек?
– Он у меня милиционер. Начальник горотдела…
– О!
– Я с ним договорилась, чтобы он убрал этого полоумного из города. Вначале вроде все нормально было. Закрыл он полоумного в каталажке. А потом его соратники, полоумного то есть, в том числе и девчонка моя, устроили демонстрацию у ворот милиции. Ну, мой и выпустил полоумного на свободу. Задерживать, мол, не имею права. Не за что. Вот ведь гад!
– Кто гад?
– Да мужик мой! Службу забросил. Стал с этими шататься.
– Даже так?
– Ну! Поэтому я к тебе и приехала. Забери его ради Христа! Век благодарна буду.
– Хорошо, хорошо… Может, все-таки ты сама его и привезешь?
– Рада бы… Но боюсь: ничего не получится. Как, спрашивается, я смогу полоумного задержать? Мне просто не дадут это сделать его приспешники. А если из Соцгорода приедут: другое дело!
– Хорошо, договорились, решено. Только сейчас я не могу. Сама видела, что у нас творится. А меня на место главврача вроде собираются поставить.
– Твое присутствие, собственно, и не нужно. Достаточно двух крепких санитаров.
– Э нет, лапочка. Мы же, кажется, договорились. Услуга за услугу…
Людмила Сергеевна усмехнулась:
– Ладно уж… Приезжай.
– Я тебе позвоню предварительно, – сказал Сашка.
– Когда?
– Дня через два-три. Максимум через недельку. Жди.

Вернувшись домой, Людмила Сергеевна вновь оказалась в самой гуще событий, и даже как бы позабыла о своем визите в Соцгородскую психбольницу, о нежданной встрече с Сашкой Дроботом и о кувырканиях на музыкальном диване. Муж и дочь, к счастью, вернулись домой. Людмила Сергеевна, женщина неглупая и дальновидная, старалась не заговаривать с ними о джинсовом, надеясь, что увлечение этим странным героем само собой пойдет на убыль. Один только раз она спросила мужа:
– Скажи, Миша, что ты нашел в этом умалишенном?
– Ты о Шурике?
– Ну да.
– Он вовсе не умалишенный.
– А кто же он?
Плацекин замялся:
– Не знаю, поймешь ли…
– А ты попробуй объяснить.
– Такого человека я еще не встречал.
– Интересно, что в нем такого примечательного?
– Да как сказать… В его присутствии по-другому себя чувствуешь. С чем сравнить?.. Ну, скажем, когда в бане напаришься до изнеможения, аж в глазах туманность, выходишь на свежий воздух, садишься за стол, наливаешь холодного пивка и делаешь первый глоток… Блаженство! И еще сладкое раскаяние. Словно снимаются все грехи, которые на мне висят. Вот такими ощущениями оделяет меня чудотворец. Приткнуться к нему хочется, приютиться у его ног…
– Довольно убогое у тебя восприятие, – прокомментировала Людмила Сергеевна, неожиданно припомнив последнюю встречу с Сашкой Дроботом. От сладостных воспоминаний она против воли содрогнулась. Но Плацекин понял ее дрожь как реакцию на свои слова. Он сразу же замкнулся и говорить о джинсовом Шурике больше не пожелал.
– Примитивный ты мужик, Миша, – только и могла сказать Людмила Сергеевна.
Даша же только и говорила о своем нынешнем увлечении. «Шурик – то… Шурик – это…»
– Ну, что в нем такого особенного? – не выдержала Плацекина. – Обычный бродяжка…
– Ты, мама, ничего не понимаешь! – взвилась дочь. – Он не бродяжка, он святой! От него тепло исходит. Жить сразу легче становится. Дышится, как весной…
«Сговорились они, что ли? – размышляла Людмила Сергеевна. – Оба об одном твердят и в непонимании обвиняют. «Блаженство», «дышится, как весной». Возможно, в этом что-то и есть… Но, скорее всего, обман чувств. Взять хотя бы Дашку. Ну, чего, спрашивается, ей не хватает? Получает все, о чем попросит. Новые джинсы? Пожалуйста! Кроссовки шикарные? На здоровье! Музыкальный центр? Получи, дочка! К морю теплому желаешь? Только скажи, куда? Ан нет! Ей теперь святого подавай. Но это девчонка, несмышленыш… А Миша? Ему-то чего не хватало? Должность, звание, возможность карьерного роста… Теперь все – коту под хвост. А он, видать, и не жалеет вовсе. Идиот!»
И все же Людмиле Сергеевне было жаль терять своего Плацекина. Какой-никакой, а свой мужичок. И она была готова бороться за него. Сражаться до последней капли крови…

А между тем события в городе развивались с непостижимой стремительностью. Предводитель казаков Костя Тимохин, объявивший себя городским головой, разбился на собственном джипе, непонятно с какой целью отправившись среди ночи вместе с семьей в дальнюю поездку.
Кстати, Костя не погиб, хотя и весьма сильно пострадал. У него оказались переломаны ребра, разорвана печень и селезенка, да вдобавок было сильнейшее сотрясение головного мозга. В настоящее время он находился в том же реанимационном отделении, что и Огурец. Жена Кости Лида отделалась сломанной рукой и от госпитализации отказалась. Совсем не пострадал сын Кости Пашка. Не считая нескольких царапин и синяков, он был совершенно невредим.
И уж совсем необъяснимые события случились в семействе неких Соколовых. Умерший три дня назад маленький мальчик явился с кладбища, весь утыканный гвоздями. Каким образом труп ребенка самостоятельно поднялся из могилы и откуда взялись гвозди, оставалось совершеннейшей загадкой. Ну, с гвоздями еще можно было разобраться. По слухам, ребенок уже являлся домой, но близкие уволокли его назад на кладбище и приколотили к гробу для надежности. Однако каким-то неведомым образом мертвому малютке удалось, несмотря на гвозди, вновь восстать из могилы. Теперь маленького мертвеца мог лицезреть любой желающий. Мальчик неподвижно, как столбик, стоял возле двери в дом Соколовых. С самими же хозяевами тоже творилось непонятное. Мать малютки, по слухам, сошла с ума. Отец, тот самый Гена, который так лихо порол «джинсового» возмутителя спокойствия, скрылся неизвестно куда, а его теща от горя и позора беспробудно пила в одиночку продукт собственного приготовления. Однако все вышеперечисленное можно не принимать во внимание, если бы не важнейшее обстоятельство.
Город Верхнеоральск опять остался без руководства.
Второй глава за последнюю неделю слетал со своего поста, причем не по собственной воле. Пока новых желающих на эту должность не находилось.
Казачки, узнав, что их предводитель попал в автокатастрофу, погоревали, пошумели, пощелкали плеточками, но и только. Никому почему-то не хотелось на его место.
– Нет уж, – произнес умудренный годами и бухгалтерским опытом дядя Коля Горожанкин, – не жили богато – не хрен начинать!
И остальные станичники были с ним полностью согласны.
Однако кое-кто все же вознамерился занять вакантный пост. Этой персоной оказалась Людмила Сергеевна Плацекина.
«А почему бы и нет, – рассуждала она. – Высшее образование у меня есть, опыт административной работы тоже. Место свободно. Когда еще будут выборы, да и будут ли вообще? Нынче центральная власть упраздняет выборы на местах. Поиграли в демократию – и хватит».
Амбиции Людмилы Сергеевны подогревал тот факт, что она была как бы знакома с губернатором области Степаном Степановичем Степановым. В далеком прошлом новоиспеченная выпускница мединститута Людочка, тогда еще Борщева, попала по распределению в село Верхняя Самарка. В этой самой Верхней Самарке она поселилась в просторном доме Степановых, из семейства коих и происходил нынешний губернатор, в ту пору областной комсомольский вожак. Людочка пару раз общалась со Степаном Степановым, когда тот приезжал на побывку к родне. Помнится, даже целовалась с ним у хозяйского сарая. И хотя Степа пытался, так сказать, «идеологически» прощупать молодую медичку, дальше поцелуев дело не пошло. При комсомольском лидере состояла официальная жена. Ныне же Людмиле Сергеевне вспомнилось смутное томление собственного тела и жаркие объятья Степы Степанова. Вполне вероятно, что и нынешний губернатор их не забыл, а если и забыл, так напомнить можно.
Опираясь на этот полузабытый фактик из собственной биографии, Людмила Сергеевна решила занять вакантный пост явочным порядком, поскольку имелся прецедент. Ведь предыдущий городской голова Костя Тимохин поступил точно так же, опираясь лишь на десять-двадцать соратников. У Людмилы Сергеевны и такой опоры не было, зато в рукаве имелась козырная карта – знакомство с губернатором.
«Заодно и Мишу в должности восстановлю, – размышляла претендентка. – Все ж таки своя рука. Пускай руководит. Опыт у него громадный. Да и Дашке пришло время определяться. Поставлю ее заведующей отделом культуры, а в институте можно учиться и заочно».
Окрыленная собственными идеями, Людмила Сергеевна через пару дней после несчастья с Костей с утра явилась в городскую администрацию и ошарашила секретаршу Шурочку безапелляционным заявлением:
– С сегодняшнего числа руковожу городом я! К одиннадцати часам дня собрать всех ответственных лиц в моем кабинете. Будем проводить собеседование.
Ополоумевшая Шурочка схватилась за телефонную трубку.
В назначенное время на поклон к новому главе явилась едва ли половина городского начальства. Остальные приняли сообщение о самоназначении Плацекиной на должность главы города как глупую шутку. Собравшиеся перемигивались, хихикали, а некоторые делали вид, будто дремлют.
– Ну вот что, товарищи! – весьма грозно произнесла Людмила Сергеевна в ответ на открыто выраженное пренебрежение. – Давайте-ка посерьезнее. Пока что я уговариваю. Призывая, так сказать, к порядку. Но до поры до времени. Надеюсь на ваше благоразумие. Иначе придется принять иные меры воспитания.
– А кто вас уполномочивал занять этот пост, Людмила Сергеевна? – словно невзначай поинтересовался заведующий городскими финансами Пересыпкин.
– Губернатор области Степан Степанович Степанов! – отчеканила Плацекина.
Это заявление прозвучало как гром с ясного неба. Народ тут же подобрался и посерьезнел. И Людмила Сергеевна принялась руководить.
Нужно заметить: в пылу организационно-профилактических мероприятий Плацекина совершенно забыла о том, кто, хотя и косвенно, привел ее к власти, а именно – о джинсовом Шурике, которого еще совсем недавно она всеми силами пыталась выпроводить из города. Забыла она и о Сашке Дроботе, которого приглашала в Верхнеоральск забрать своего больного. Забыла она и о своем обещании, данном Сашке…
И вдруг он нагрянул. Причем без предварительного звонка.
На третий день правления «новой метлы», как успели окрестить Людмилу Сергеевну городские чиновники, во дворик перед зданием городской администрации въехал микроавтобус, из которого вылез мужчина в белом халате, а следом два детины в гражданском облачении. Мужчина без промедления прошел в здание, а детины, оказавшиеся санитарами, закурили и стали лениво озираться вокруг.
Когда Дробот вошел в приемную и спросил, у себя ли начальство, Шурочка несколько растерялась. Этого статного, начинающего лысеть человека в белом халате она видела в первый раз, но именно халат и ввел ее в заблуждение. Так одет может быть только какой-нибудь медицинский начальник, приехавший из области, скорее всего с проверкой. Шурочка неопределенно тряхнула мелкими кудряшками, а неизвестный гражданин, не задавая больше наводящих вопросов, уверенно отворил дверь кабинета городского главы.
Людмила Сергеевна ожидала увидеть на пороге кого угодно, только не Сашку Дробота, о существовании которого за эти дни волнений и тревог успела подзабыть. И когда тот возник, словно напоминание о чем-то постыдном и в то же время приятном, она поморщилась, но одновременно легкая дрожь возбуждения пробежала по телу.
– Это опять я, – сообщил Дробот, словно они расстались полчаса назад. – Еле нашел тебя. С повышением!
Он оглядел убранство кабинета Людмилы Сергеевны, и, похоже, оно вызвало у него некоторое недоумение, поскольку являло собой некую смесь пропаганды патриархального земледелия с коммунистической агитацией. В одном углу стояло красное с золотом бархатное знамя с профилем вождя мировой революции, в другом – громадный, пересохший сноп пшеницы, из которого при малейшем прикосновении сыпалось зерно. Над начальственным креслом, тоже весьма допотопного вида, висела громадная копия картины Серова «Ходоки у В.И. Ленина», а чуть правее – старинная гравюра «Наполеон со стены Кремля наблюдает пожар Москвы». Кроме живописи, стены украшали различные графики и диаграммы с красными и синими стрелами, долженствующими изображать рост производства сельхозпродукции в Верхнеоральском районе. Убранство кабинета осталось, как при предыдущем главе Огурчикове, который хоть и прозывался мэром, но в душе оставался секретарем райкома партии и поклонялся двум великим личностям, которые были представлены на стенах.
– Обстановочка в стиле Двадцатого съезда, – обозначил Дробот результаты своих наблюдений.
– Я тут совсем недавно, – стала оправдываться Людмила Сергеевна. – Это еще до меня…
– Да я понимаю… – небрежно заметил Сашка. – Но даже дивана здесь не наблюдается. Прежний хозяин был глубоким стариком? Тогда вообще непонятно…
– Диван имеется, – с едва заметной улыбкой отозвалась Людмила Сергеевна, кивнув на незаметную дверь в одном из углов кабинета. – Уголок отдыха, так сказать…
– Тогда проследуем туда, – тут же предложил Сашка.
– Зачем? – прикинулась ничего не понимающей Людмила Сергеевна.
– Как зачем?! Мы же, помнится, договаривались. Вот я и приехал…
– Сначала дело.
– И я об этом же.
Сашка подошел к неприметной двери, отворил ее и, щелкнув выключателем, заглянул внутрь.
– Стиль все тот же, канцелярский, – констатировал он. – Но ничего… Сойдет. Главное – диван есть. Давай, Людочка, в темпе. Еще дел полно. – И Дробот хлопнул Людмилу Сергеевну по объемистому заду…
Минут через пятнадцать, когда оба привели себя в порядок, Сашка спросил:
– А каким образом, мадам, вы так стремительно поднялись по служебной лестнице? Я названиваю в местный горздрав, а там говорят: «Людмила Сергеевна нынче руководит всем городом». Что случилось? Каким образом ты проникла на самый верх?
– С тех пор, как мы виделись с тобой, произошло много разных событий, – уклончиво ответила Людмила Сергеевна.
– Надеюсь, не мой подопечный стал их причиной?
– Отчасти именно он.
– Значит, его присутствие в вашем городе тебе только на пользу. Может, и забирать его не стоит?
Людмила Сергеевна пожала плечами:
– Ты знаешь, его нейтрализовали. Мой предшественник. По-своему, по-казацки…
– Это как?
– Выпорол.
– Радикально! У вас что же, телесные наказания практикуются? Я обратил внимание на объявление на заборе… Кажется, это был приказ.
– Я же говорю, это мой предшественник дурил. Начальник местных казаков.
Сашка указал на картину с Ильичем, сноп и знамя:
– Неужели это его стиль?
– Да нет… Тот – коммуняка, а после него был казак…
– Что же с твоими предшественниками случилось?
– Несчастные случаи.
– С обоими сразу?
– Ну, не сразу… Словом, пострадали люди.
– А ты сама-то не опасаешься подобного исхода?
– Волков бояться – в лес не ходить, – бойко ответствовала Людмила Сергеевна.
– И кто же тебя назначил в мэры?
– Э-э… Да, как сказать… Вроде я сама себя назначила.
– Сама?! Ну, ты молодец! Узурпировала, значит, власть. А меня-то главным так и не назначили. Говорят, моральный облик хромает.
– А разве не так?
– Ну… Есть немного.
– А что касается власти… Не то чтобы вовсе узурпировала. Просто решила, коли власть валяется бесхозно, почему бы ее не поднять.
– Н-да. Есть женщины в русских селеньях…
– Не смейся. Чем я хуже коммуняки и самозваного казачка?
– Я и не говорю, что хуже. Ты лучше, намного лучше… Ну, да ладно. Это ваши проблемы. Показывай, где находится мой больной.
– Послушай, Саша. Тут у нас еще один клиент для тебя имеется.
И Людмила Сергеевна поведала о происшествии в семействе Соколовых. По мере рассказа Дробот недоверчиво качал головой и скептически усмехался.
– Мальчик встал из могилы и пришел домой. Первый раз о подобном слышу. И ты сама его видела?
– Не то чтобы видела, а рассказывали.
– И ты поверила?
– Тот, кто рассказывал, врать не будет.
– А ну поехали, посмотрим…
– Слушай, Дробот, я бы не хотела там появляться. Интересно, конечно, глянуть. Но не могу. Была бы я по-прежнему горздравской дамой, тогда конечно же взглянула. А нынче не могу! Положение, знаешь ли, обязывает.
– Да уж, конечно… – хмыкнул Сашка.
– Так что ты уж сам… Провожатого я тебе дам. Съездишь к Соколовым, а потом своего больного заберешь…
– Ты говоришь, его выпороли? Сильно? Он траспортабельный? Ехать ведь довольно далеко. Растрясем бедолагу…
– Обработали его крепко. Но, насколько я знаю, в больницу не положили. В доме своих приспешников лежит. Народными средствами лечат.
– Это какими же? Самогоном, что ли?
– Вот уж не знаю.
– Ладно поеду… Давай провожатого. Да смотри не забывай. При случае я еще как-нибудь наведаюсь. Не возражаешь?
Людмила Сергеевна хихикнула, но промолчала. Вместо ответа она по селектору приказала Шурочке найти Кузьмича и пригласить его к ней в кабинет.
– Это кто же такой? – полюбопытствовал Дробот.
– Здешний завхоз. Незаменимая личность. Он и гвоздь вколотит, и лампочку заменит, и за бутылкой при необходимости сбегает. Словом, Фока – на все руки дока.
Вскоре прибыл Кузьмич, невысокий плотный старик с угодливой улыбкой на круглом, масляном лице.
– Задание тебе будет, дед, – тоном руководителя произнесла Плацекина. – Покажешь доктору, где живут Соколовы. Знаешь?
Старик кивнул.
– Но сначала отведешь в тот дом, где выпоротый находится. Понял?
– Так точно! Все исполню в лучшем виде.
Дробот попрощался с Людмилой Сергеевной, и они с Кузьмичом спустились во двор и сели в микроавтобус. Следом залезли курившие во дворе санитары.
– Вы откуда? – спросил словоохотливый старец у одного.
– Из соцгородского дурдома, – сообщил тот. – Приехали вот за больным.
– За каким больным?
– Сбежал от нас еще весной. Теперь, говорят, у вас обретается.
– Это тот, которого высекли?
– Не знаю. Может, и тот. Доктор разберется.
– Показывай, куда ехать, – обратился Дробот к Кузьмичу.
Вскоре микроавтобус с красными крестами поравнялся с картошкинским подворьем. Забор вокруг дома оказался весьма низким и ветхим, и Дроботу с переднего сиденья было хорошо видно, что на нем происходит. На скамейке у порога сидели два человека, одного из которых Дробот тотчас узнал. При виде подъехавшей машины знакомый ему гражданин поднял голову. Дроботу показалось, что и его личность опознана. Однако полной уверенности у него не имелось.
– Тот, что справа сидит? – спросил доктор у проводника.
– Точно. Он самый, который смуту сеет…
– Ладно, – отозвался Дробот. – Еще успеем забрать, а пока отправляемся по второму адресу.
– К Соколовым, что ли? – спросил Кузьмич, увидев, что доктор повернулся в его сторону. – Поезжай прямо, потом сразу направо. С этими Соколовыми лихие дела творятся, – продолжал болтать старик. – Мальчонка ихий, вишь ты, с кладбища домой притопал. Весь в земле, а в башке гвозди. Мальчонка помер, а потом явился.
– Брешешь, дед, – лениво процедил один из санитаров.
– Вот тебе крест святой! – побожился Кузьмич. – Самолично видел. Стоит у порога. Мордочка мертвая, глазенки мертвые, а из головки ейной гвоздочки торчат дюймовые. Не верите, сейчас сами увидите.
Минут через пятнадцать микроавтобус подъехал к дому Соколовых. Ехать пришлось медленно, то и дело сигналя, поскольку улица перед домом была запружена зеваками. Наконец машина приблизилась к воротам и остановилась.
– Вы пока оставайтесь здесь, – приказал Дробот санитарам, – а ты, старик, иди вперед, будешь за провожатого.
Сашка и Кузьмич вышли из микроавтобуса. При виде белого халата толпа расступилась. Кузьмич толкнул незапертую калитку, и парочка оказалась в соколовском дворе.
– Вон он, – провожатый указал на ребенка, неподвижно стоявшего перед крыльцом, но сам дальше калитки не двинулся.
Дробот приблизился к мальчику и с любопытством оглядел его.
«Загримирован, – тут же пришло в голову. – Иначе этого просто не может быть».
Ребенок действительно выглядел ужасающе. Лицо его имело сплошной синюшный цвет, глаза выглядели, как белки сваренного вкрутую яйца, рот приоткрыт, и оттуда сочилась вязкая черная жидкость. Но главное было даже не в этом. Из головы, из рук и из ног малютки торчали здоровенные гвозди.
Дробот, преодолевая отвращение, ткнул ребенка пальцем в щеку и тотчас ощутил могильный холод. При этом мальчик даже не пошевелился.
– Ничего себе! – только и смог произнести Сашка.
– Я же говорил! – воскликнул Кузьмич. – А вы не верили…
– Позови санитаров, – приказал Дробот.
Он обошел вокруг ребенка, потом наклонился над ним. От мальчика разило смрадом разложения. Теперь не оставалось никакого сомнения, что перед ним труп. Неясным оказалось и другое: каким образом мертвое тело стояло на земле.
«Привязан, – решил Дробот. – В землю вбиты колья. Мальчик привязан к ним, а сверху это все замаскировано штанишками». Он довольно сильно толкнул ребенка в грудь. Внутри мертвеца что-то отчетливо хлюпнуло. Малютка сдвинулся с места, покачнулся и чуть не упал. Стало ясно: никто его не привязывал. Глаза у Дробота полезли на лоб. Разинув рот, он ошеломленно взирал на труп.
Появились санитары. Дробот указал им на ребенка.
– Видели что-нибудь подобное?
Те некоторое время не могли понять, что доктор узрел такого уж любопытного.
– Ну, гвозди торчат, – равнодушно произнес один из санитаров. – И чего?
– Он – не живой, – пояснил Дробот.
– Не живой? Мертвяк, что ли? Как это могет быть?
– Вот и мне интересно.
Санитары принюхались.
– Воняет, – в один голос произнесли они.
– Я же говорю: труп!
– Хрень какая-то!.. Как же он стоит?
– И я о том же…
Один из санитаров изо всей силы пнул ребенка по мягкому месту. Тот, естественно, упал и покатился по земле.
– Ты бы полегче, Николай, – предостерег Дробот.
– А чего ему сделается, – хохотнул санитар. – Он же мертвый.
В этот миг из дома выскочила старуха в розовой ночной сорочке и рейтузах того же цвета. Седые космы старухи рассыпались по плечам, глаза были безумны, а в руках она сжимала топор.
– Кто посмел обижать моего внучка?! – завопила она. – Ты, сволочь?!
И она кинулась на того санитара, которого Дробот назвал Николаем. Тот едва успел увернуться. Старуха металась по двору, размахивая своим оружием, и если бы вся компания не успела стремглав выскочить на улицу, кому-то точно пришлось бы плохо.
Только здесь Дробот и санитары перевели дух.
– Что делать будем? – произнес Сашка. – Как эту заразу обезвредить?
– А оно вам надо, доктор? – спросил Николай.
– Да не так чтобы сильно. Но уж больно любопытно с этим мальчонкой. Такого просто не может быть! Это открытие мировой важности!
– Да какое, к черту, открытие?! Обыкновенный мертвяк…
– В том то и дело, что необыкновенный. Он же живой.
– Да хватит вам, доктор! Что значит – живой? Труп, он и есть труп.
– А стоит на ногах каким образом?
– Не знаю уж каким. Куклу вон тоже поставить можно. Я лично не видел, чтобы он двигался.
– Но ведь с кладбища сам пришел?
– Бабские сказки. Это дедок вам натрепал. Больше верьте.
– Не только дедок…
– Послушайте, доктор, вы же не ребенок. Высшее образование имеете, а верите всякой чепухе. Где это видано, чтобы покойники с кладбищ возвращались?
– Вот я и хочу выяснить…
– А мне кажется: все значительно проще. Эта чокнутая старуха, которая за нами с топором носилась, сама же его с кладбища и приволокла. Могилу раскопала и ребенка домой притащила. Вам же известны подобные случаи.
– Тогда эту тетку нужно брать и вести к нам в дурдом.
– А направление есть?
– Я его могу сию минуту написать.
– Ну, как знаете. Хотите, чтобы мы ее нейтрализовали? Пожалуйста.
Санитар Николай пошел к машине и скоро вернулся, держа в руках электрошокер.
– Надежная вещица, – уважительно произнес он, повертев шокером перед носом Дробота. – Так долбанет, что эта тетка мигом с катушек слетит. Никакой топор не поможет. Надо только проверить, не притаилась ли она у калитки. Эй, Васек, – обратился он ко второму санитару, который безучастно ковырял в носу, даже не прислушиваясь к разговору, – иди глянь в щель, где эта тетка? И оставь в покое нос. Палец сломаешь.
Но Васек не стал прерывать своего основного занятия. Он нашел щель в заборе и прильнул к ней.
– И чего?.. – спросил Николай.
– Нету ее нигде. Пацан только у крыльца стоит.
– Вот и пускай стоит, а мы с доктором пойдем. Правда, доктор?
Дробот кивнул. Однако его обуревали сомнения. Жуткая бабка с топором до сих пор стояла перед глазами.
– А он сработает? – спросил Дробот, имея в виду электрошокер.
– А то!
– Проверить бы надо. Испытать…
– Это сколько угодно. Эй, старичок?.. – окликнул Николай Кузьмича, который стоял к нему спиной, горячо рассказывая что-то многочисленным слушателям. – Иди-ка сюда на минутку.
– Ась? – спросил Кузьмич, приблизившись к санитару.
– Может, не нужно? – неуверенно произнес Дробот, уже поняв, на ком тот собирается испытать электрошокер.
Но Николай лишь досадливо дернул плечом, намекая, чтобы ему не мешали.
– Ты, дед, как относишься к электрическим игрушкам? – издалека начал он.
– Я?.. То есть даже не знаю…
– А вот к такой, к примеру? – и Николай продемонстрировал электрошокер.
– Чего это?
– А вот чего! – И санитар электрошокером ткнул Кузьмича в мягкий живот.
Искрящаяся дуга разряда затрепетала между электродами. Старик дернулся и выкатил глаза. Фуражечка-восьмиклинка слетела с его лысоватой головки, а на темени дыбом встали остатки волос. Потом Кузьмич рухнул на землю.
– Готов, – констатировал Николай. – Ну, как, доктор, годится игрушка?
– А ты его… не того?
– Не волнуйтесь, доктор. Дедок скоро очухается.
– Сколько времени он пробудет без сознания? – с тревогой спросил Дробот.
– Минут пятнадцать.
Толпа вокруг загудела, не поняв, с какой стати Кузьмич грохнулся в обморок, однако не без оснований подозревая в его причине этих пришлых типов.
– А ну молчать! – заорал Николай. – Не видите, что ли: мы выполняем задание государственной важности! Значит, бабки с топором не видать? – спросил он у напарника. – Да кончай, Васек, с этим носом! Дырку в мозгах проковыряешь. Иди вперед.
Невозмутимый Васек облизнул палец и вновь отворил калитку. Врач и санитары вновь оказались на подворье Соколовых. Мертвый ребенок все так же стоял возле крыльца. Тут Дроботу пришла в голову одна мыслишка.
– Этот твой шокер заряжен? – спросил он у Николая.
– Ага. Еще разов на пять хватит.
– А ну-ка испытай на мальчонке.
Николай без промедления ткнул электрошокером в голову мертвого ребенка. Мгновенная судорога пробежала по телу малютки. Рот открылся на всю ширину и занял половину лица. Оттуда хлынул фонтан вонючей черной жидкости, а вместе с ним на свет божий изверглись черви, личинки, какие-то жуки.
– Тьфу, мерзость! – вскричал Николай, а Дробота немедленно вырвало. Только Васек держался столь невозмутимо, словно присутствовал на новогоднем утреннике.
Однако ребенок так и остался стоять на ногах.
– Я же говорю: он мертвый! – воскликнул Николай.
– Мертвый-то мертвый… – справляясь со рвотными спазмами, ответствовал Дробот.
– Берегитесь! – вдруг завопил Васек.
Они мгновенно обернулись и увидели старуху с топором. Она кралась к ним словно кошка, охотящаяся за воробьями.
– Ах! – выдохнул врач, а санитар мгновенно отпрыгнул в сторону.
Старуха замерла, не то растерявшись и не зная, кого преследовать, не то готовясь к последней, решительной схватке, однако в этот момент мертвое дитя совсем механически подпрыгнуло на месте, как заводной цыпленок, и бросилось на врача.
Дробот выставил перед собой ладони, стараясь отразить нападение, однако мертвец впился зубами ему в плечо. Дробот взвыл и закружился на месте, стараясь оторвать ребенка, который вцепился в плечо мертвой хваткой, словно бульдог, и повис на нем. Васек подскочил сзади, и, схватив малютку за ноги, изо всех сил дернул его на себя. Раздался явственный хруст. Подобной боли Дробот не испытывал еще ни разу в жизни. Ощущение было такое, будто его кромсали на части. Однако Ваську, хотя и с куском халата, а также кожи и мускулов плеча все же удалось оторвать мертвеца от Дробота. Кровь фонтаном хлестала из раны на плече. Дробот орал не переставая, но Васек не обращал внимания на вопли и стенания. Он раскрутил мертвое тельце над головой, с размаху швырнул его в старуху и, нужно заметить, попал довольно точно. Мертвый мальчик сбил бабку с ног, и оба упали на цементный пол двора.
– К машине! – закричал Николай. – Бегом!
Однако не тут-то было. Калитку, словно футбольный вратарь, загораживал новый участник сражения. Им оказалась мать мертвого мальчика и дочь вооруженной топором старухи.
– Это еще кто?! – завопил Николай. – Нет, вы только посмотрите!
А посмотреть было действительно на что. Перед ними стояла молодая, и даже хорошенькая, если бы не выражение животной злобы на лице, пухленькая женщина, весьма легко одетая. На ней была лишь коротенькая, до бедер, полупрозрачная сорочка, которая ничего не скрывала, а, напротив, делала женщину еще более привлекательной.
– Ничего так, бабенка, – заметил Васек. – Справная.
– Да убери ты ее! Доктор кровью истекает!
Васек приблизился к Свете Соколовой и попытался отодвинуть ее от калитки, но не тут-то было. Света протянула к санитару руки и попыталась вцепиться в горло.
– Вот ведь зараза! – отскакивая, произнес Васек.
– Ну, ты чего канителишься с ней? Учить тебя, что ли? Двинь ей разок. Да поскорее, поскорее… Доктору совсем худо.
Васек занес руку для удара, однако Света оказалась проворнее. Она умудрилась ухватить его за локоть и теперь оскалила зубы, стараясь укусить. На нее посыпался град ударов, но с таким же успехом можно было дубасить резиновую куклу.
Видя, что у напарника ничего не получается, Николай с криком: «Я сейчас» отпустил Дробота и, подскочив к Свете, ткнул ей в шею электрошокером. Возможно, потому, что оружие уже использовалось и мощность его понизилась, оно не произвело ощутимого действия. Ее, конечно, шарахнуло, но сознания она не потеряла. Зато Васек, которому тоже досталась часть заряда, от неожиданности опустил свободную руку и взвыл. Этим воспользовалась Света. Ей все же удалось вцепиться зубами Ваську в горло. А тем временем к оставленному без присмотра Дроботу, который сидел на земле и стонал, сзади подкралась старуха, взмахнула топором и одним ударом снесла голову с плеч. Она со стуком бильярдного шара упала на бетон соколовского двора и откатилась в сторону.
Увидев такое дело, Николай только и смог произнести «… твою мать!». Ситуация складывалась в пользу противоборствующей стороны. Пора было подумать об отступлении. Он окинул взглядом поле боя. У калитки хрипел Васек, пытаясь оторвать от себя молодую бабенку. В пылу борьбы сорочка свалилась со сдобных плеч, и теперь красотка боролась с Васьком совершенно голой. В другое время Николай с удовольствием понаблюдал бы за столь пикантным зрелищем, но в данный момент было не до того. На него самого медленно наступала старуха с топором. Мертвое дитя поднялось с бетона и вновь заняло свой пост у крыльца.
Электрошокер, по-видимому, стал полностью бесполезен. Требовалось иное оружие. Николай посмотрел по сторонам. К стенке сарая была прислонена штыковая лопата. Именно с ней прошлой ночью Гена Соколов и его теща ходили на кладбище. Одним прыжком Николай достиг сарая, схватил лопату и бросился на старуху. Та взмахнула топором. Раздался лязг железа. Лопата едва не была выбита из рук санитара, но старуха замешкалась, и Николаю удалось огреть ее по голове. Удар возымел действие. Кровь хлынула из рассеченного лба, залила глаза старухи, мешая нормально видеть. Та бессмысленно топталась на месте, размахивая во все стороны топором. Воспользовавшись этим обстоятельством, Николай бросился на помощь товарищу, которому явно приходилось несладко. Несмотря на то что тот яростно молотил кулаками по голове и телу молодухи, она никак не желала отцепляться от горла Васька, все глубже и глубже вгрызаясь в него. Николай примерился и что есть силы вонзил острие лопаты в затылок женщины. От удара и она, и ее жертва упали на землю. Лопата почти перерубила шею, однако молодуха так и не выпустила из зубов горло своего врага. Николай достал из кармана складной нож, нагнулся и лезвием разжал челюсти.
– Вставай! – скомандовал он Ваську, и пока тот кое-как поднимался, вновь приблизился к старухе. Та, не выпуская топора из рук, старалась протереть залитые кровью глаза. – Ах ты, старая сука! – прошипел Николай. Он взмахнул лопатой и что есть силы обрушил ее на бабкину шею.
Хрустнуло. Бабка сдавленно вскрикнула, и голова, слетев с ее плеч, покатилась по бетону и остановилась рядом с головой Дробота.
– Ну, вот и порядок, – удовлетворенно произнес Николай, словно ему приходилось рубить головы ежедневно. – Один-один.
Он вновь оглядел двор. Мертвец неподвижно стоял на своем обычном месте, у калитки, в агонии сучила ногами голая бабенка, рядом, привалившись к воротам, стоял Васек, зажимая обеими руками шею.
– Н-да! Дела! – только и смог произнести Николай.

11

Лодейников прислушался. Над садом
Шел смутный шорох тысячи смертей.
Природа, обернувшаяся адом,
Свои дела вершила без затей.
Жук ел траву, жука клевали птицы,
Хорек пил мозг из птичьей головы,
И страхом перекошенные лица
Ночных существ смотрели из травы.
Природы вековечная давильня
Соединила смерть и бытие
В один клубок, но мысль была бессильна
Соединить два таинства ее.
Николай Заболоцкий. «Лодейников»

В то время, когда в Верхнеоральске разворачивались столь удивительные события, непосредственно в доме Картошкиных, казалось бы, не происходило ничего интересного. Выпоротый вначале лежал пластом на животе и тихонько постанывал. Его спина являла собой сплошную кровавую рану. Однако очень скоро раны начали быстро подживать, покрылись корочкой, и хотя мучительно зудели, однако не воспалились и не гноились. Тут нужно отдать должное мамаше Картошкиной, которая с первых же минут после того как несчастного водворили в ее дом, принялась ухаживать за ним. Желающих помочь джинсовому Шурику оказалось предостаточно. У тела неуклюже суетился Толик, мельтешили близнецы, рыдала и путалась под ногами Даша, но мамаша властно отогнала сострадавших и взялась за лечение сама. Она мазала спину Шурика облепиховым маслом, поила его отваром шиповника пополам со свежим медом, кормила куриным бульоном.
Шурик лежал в горнице на старом диване, спина укрыта чистой простыней, на табурете у изголовья, лишь протяни руку, стояло прохладное питье. Словом, для джинсового были созданы наилучшие условия лечения и ухода.
Иван Казанджий постоянно находился при страдальце, однако старался на глаза не лезть. Он сидел где-нибудь в сторонке, с любопытством посматривал по сторонам, кивал, если что-либо привлекало его внимание, и писал, писал… С каждым днем Иван все больше убеждался в том, что присутствует при чем-то весьма значительном, если не сказать эпохальном. На глазах, как ему казалось, рождается новый мессия, а истинный он или, так сказать, «лже», определит время. Ему вспоминалось изречение: «неудавшийся бунт так в народном сознании бунтом и останется, тогда как удавшийся – назовут революцией». «Все это уже было, – говорил он себе. – Было и бичевание, были и муки плоти, но кто сказал, что все должно происходить исключительно по-новому? Почему бы тому, кто всем управляет, не использовать старую схему? Ведь, как известно, ничто не ново под луной. Жизнь человека, да что там человека, жизнь целых народов и государств неизменно повторяется в ином слепке, вернее, копирует предыдущую формацию. На ином витке – однако ж копирует! Так горшечник, изготовляя очередной горшок, копирует свое изделие. Однако копирует не «от и до», поскольку он не автомат. Крутится гончарный круг, вымазанная глиной ладонь мягко скользит по бокам горшка, придавая ему определенную форму, но вот мастер отвлекся, пальцы дрогнули, на глине осталась едва заметная вмятина… Копия получилась несколько иной. Хотя вид ее и назначение не изменились…»
Иногда казалось: никакой это не мессия, а обыкновенный псих. Бродяжка без роду и племени, забредший в старозаветный городок и невольно ставший источником смуты. Но в то же время Ивана не покидало странное, но устойчивое ощущение, будто он находится рядом с неким грандиозным, хотя пока что непонятным явлением, дать определение которому затрудняется.
Особенно смущало во всей этой истории – оживление Толика Картошкина. Честно говоря, Иван так и не смог до конца поверить в то, что оно случилось в реальности, хотя неоднократно слышал рассказы о событии из разных уст, начиная с самого оживленного и кончая его мамашей. Детали во всех повествованиях были разные. Например, близнецы утверждали, что в гроб ударила молния, мамаша толковала о неком талисмане, который Шурик якобы возложил на лоб ее умершему сыну, а сам Толик твердил: никакого чуда вовсе не было. Просто он находился в длительном обмороке, своего рода разновидности клинической смерти. Холодная дождевая вода привела его в чувство. Однако при этом рационалистическом объяснении он относился к джинсовому малому с превеликим почтением, даже не пытаясь объяснить причины этому. Напротив, мамаша Картошкина, нисколько не сомневающаяся, что произошло чудо, вела себя по отношению к Шурику весьма осторожно. Вернее, в ее рассуждениях о джинсовом сквозила явная двойственность.
– От черта его сила, – обмолвилась она как-то в присутствии Ивана.
Но когда тот попытался развить разговор, возразив: если Шурик – представитель темных сил, то как могли допустить эти самые силы, чтобы их посланца выпороли как последнюю собаку, мамаша, поджав губы, заявила:
– Пути дьявольского искушения неисповедимы. Пробуждая в сердцах жалость к своему исчадию, сатана тем самым склоняет на его сторону слабых духом.
– Зачем же вы за ним ухаживаете, если он – исчадие? – поинтересовался Иван.
– Милосердие угодно Господу, – незамедлительно проговорила мамаша, словно ответ у нее был готов давным-давно. – И потом, то, что он из ада, это мои собственные размышления. Доказательств-то нет.
Однако без дьявольских козней наверняка не обошлось. Иначе как объяснить события в семействе Соколовых?! Иван, услышав о мертвом ребенке и ознакомившись с предысторией, начиная со смерти маленького Славы Соколова и горячей просьбы родителей об его оживлении, лично сходил к соколовскому дому и убедился, то, что рассказывают – истинная правда. Утыканное гвоздями мертвое дитя действительно стояло перед крыльцом.
Смущали Ивана и события, приключившиеся с инициатором порки, городским головой Костей Тимохиным. Объяснения поспешному бегству Тимохина вместе с семьей среди ночи из собственного дома не находилось. И уж вовсе непонятным оказалось самоназначение на должность главы города жены майора Плацекина. На первый взгляд, по нынешним временам, в этом не было ничего удивительного, однако поспешность, с которой Людмила Сергеевна заняла кресло руководителя, а также ее родственная связь со сторонниками джинсового Шурика наводили на размышления. Иван знал, что Людмила Сергеевна констатировала факт смерти Толика Картошкина, догадывался он и о дальнейших ее действиях, которые пришлось реконструировать, основываясь на результатах разговора с майором. Плацекин о своем присоединении к сторонникам джинсового высказывался уж очень невнятно, однако Ивану удалось установить: на репрессии против Шурика его подтолкнула жена. Почему, зачем? Об этом Плацекин толком ничего не сообщил.
Вообще, впечатление создавалось такое, словно незримый кукловод дергает за ниточки, которые, в свою очередь, приводят в движение все остальное действо. И еще один момент вызывал недоумение Ивана. Истязание Шурика… Если он – чудотворец, то как подобное допустил? Ведь его чуть не убили. Следовать точке зрения мамаши? Допустим, порка нужна была для привлечения сторонников. Мол, разжалобится народ, посочувствует, глядишь, перейдет под его знамена. Но для чего это Шурику нужно? Он же не ставит своей целью захват власти в городке. Но тогда чего он добивается? А если вообще ничего? Просто события сами собой сложились подобным образом. И никто не дергает никаких ниточек. А как объяснить явление мертвого дитяти? Сплошной туман!
Нужно ждать возможности поговорить с самим Шуриком.
И такая возможность представилась.
На второй день пребывания в доме Картошкиных в качестве больного страдалец попросил, чтобы ему помогли выйти на улицу. Поддерживаемого с двух сторон Толиком и мамашей, Шурика вывели во двор и усадили на скамейку возле порога. С полчаса джинсовый малый грелся на июльском солнышке, как вдруг во дворе возник Иван с пластиковой сумкой в руке. Он принес продукты для больного: два пакета фруктового сока, апельсины, кекс, курицу.
Шурик приветливо поздоровался с Казанджием за руку, но чувствовалось: он еще очень болен. После того как Иван, разгрузившись, вновь вышел во двор, Шурик указал ему на место рядом с собой.
– Садись, историк. Пишешь?
– Пишу, – отозвался Иван.
– О чем же?
– Стараюсь с максимальной достоверностью восстановить развитие событий.
– Так-так. Развитие событий, значит… И с чего же ты начал?
– Естественно, с твоего появления в Верхнеоральске. Это когда ты очутился в скверике.
– А… Да. С близнецами-алкашами… И Картошкин неожиданно отдал Богу душу. Вернее, еще не отдал, а как бы на некоторое время преставился. Потом пришлось его оживлять. Но если бы не оживил, как в меня бы уверовали? Вот и приходится совершать разные трюки.
– Трюки?
– Это я так, к слову… – Шурик хмыкнул. – Не трюки, конечно, а как бы выразиться поделикатнее…
– Чудеса, – подсказал Казанджий.
– Какие чудеса! Нет, брат, до настоящих чудес еще далеко. Да и не ставлю я перед собой подобной цели. Я не фокусник…
– А кто же ты?
– Увы. Я и сам не знаю.
– То есть как не знаешь?
– Представь себе. Кто я и откуда взялся – не ведаю. Я даже имени своего настоящего не помню. Шурик и Шурик. Не уверен, что оно подлинное. Так обозвали меня в сумасшедшем доме.
– Да как же подобное может быть?!
– А вот послушай…
Полностью восстановить ход произошедших со мной событий я могу лишь с того момента, как обнаружил себя находящимся на соцгородском железнодорожном вокзале. Случилось это прошлой осенью, по-моему, в конце сентября. Странное ощущение. Словно пробуждение после долгого-долгого сна. Помню грязноватый зал. Народ кругом… Кто дремлет в креслах, кто тут же, у буфета, закусывает на скорую руку. Вид у всех какой-то отстраненно-равнодушный. Каждый углублен в себя, на соседей и не смотрит. Если жует, то поспешно, словно украл кусок, если выпивает, то украдкой, оглядываясь по сторонам. Хотя расхаживающий по залу милиционер даже внимания на это не обращает. Пьете? Ну и пейте себе на здоровье! Я сижу, смотрю вокруг… Думаю: кто же я? Почему здесь нахожусь? Одет вроде чистенько, хотя и без шика, но по погоде. Плащик на мне… Брючки недорогие. На ногах обувка демисезонная. Силюсь вспомнить… Ничего! Даже имени своего не знаю. Стал шарить по карманам. Деньги нашел, довольно много, но ни ключей, ни документов… Хотя бы бумажонка какая, или там билетик использованный… Пусто! Опять напряг сознание. Какие-то размытые цветные пятна. Не то смутные лица, не то пейзажи. Пальмы вдруг привиделись на берегу голубой лагуны. Чушь! Пытаюсь прощупать свою память. Знания… Книги… Какая-то путаница имен, понятий, образов. Вдруг в голове всплывает фраза: «Тут помню, тут не помню…» Откуда это? Кажется из какого-то фильма… Из какого? Напрягаю память. Произнес ее толстенький, кругленький, забавный человечек… Фамилия вроде на «Л»?.. Леонов! Евгений Леонов! А фильм называется «Джентльмены удачи»! Старый фильм, и поэтому хороший. Что-то про уголовников. Настоящих и мнимых. Может, и я – уголовник? Деньги-то откуда?
Вдруг новое видение. Да такое яркое! Огромное ледяное поле. Прямо бесконечное. И небо голубое… Голубизна такого, знаешь ли, пронзительного цвета, какой в природе как будто и не бывает. И холод! Тут странное ощущение возникло у меня. Знаю, что холод зверский, но сам этого холода вовсе не чувствую. И тела своего не чувствую. Вдали вижу море… Тоже голубое. Нет, скорее густо-синее. У берега лед. А на льду черные точки. И вот я уже на берегу. В мгновение ока перенесся. При ближайшем рассмотрении: черные точки – пингвины. Ныряют в воду, суетятся на берегу, ходят по утоптанным тропинкам, переваливаясь с бока на бок, а иные неподвижно стоят, словно примерзли ко льду. Меня они не боятся. Я хожу меж них, трогаю, по головам глажу. Они – ноль внимания. Будто меня и нет. Но ведь я ощущаю жесткость и жирность их чешуйчатовидных перьев.
И тут видение исчезает. Я снова на вокзале. Вокруг гомонят пассажиры. Только ладонь еще ощущает сальное тельце пингвина. Значит, мгновение назад я находился в Антарктиде. Но почему, почему?! Как я сумел незримо переместиться за тысячи километров? А главное, почему?! В том, что это не плод моих фантазий и я действительно побывал в Антарктиде, не было никаких сомнений. Или все же обман чувств?
Вдруг меня озарило. Каждый из присутствующих может так же, как и я, не вставая с места, побывать в любой точке земного шара. Это было столь очевидно, сколь и элементарно. Я не понимал: почему до сих пор никто до такой возможности не додумался. Конечно, человек не сможет общаться с тем, к кому явился. Но ведь и телевизор не имеет обратной связи. И я решил незамедлительно поведать об этом окружающим…
В результате меня забрали в участок. Собственно говоря, забрали правильно. Я нес какую-то абсолютно немыслимую ахинею, а народ вокруг слушал меня и вначале хихикал, а спустя какое-то время откровенно смеялся. Подошедший милиционер потребовал документы, и поскольку их не оказалось, предложил пройти с ним. Видимо, личности, подобные моей, были для вокзальных стражей правопорядка не в новинку. Нужно сказать: обращались со мной сносно. Не обыскивали, видимо, по-моему виду решив, что я гол как сокол. Однако диагноз мне поставили незамедлительно. Дежурный лейтенант позвонил в психиатрический диспансер, довольно быстро приехали медбратья, и я очутился в местном дурдоме. Тут времени для раздумий было предостаточно. Нужно заметить, что мне показалось: будто я однажды уже пребывал в подобном месте. Это чувство возникло мимолетно и не вызвало никаких эмоций, однако факт оставался фактом: мне случалось находиться в похожем заведении. Где и когда, я не помнил, однако откуда-то из подсознания выплыли образы существ (именно существ, однако я не утверждаю, что это были не люди), облаченных в нечто абсолютно белоснежное, и вокруг все было стерильно-белым. К сожалению, в тамошних апартаментах все выглядело не совсем, вернее, совсем не так. Меня привезли в какой-то барак, или нечто вроде того, переодели в ветхую пижамку и указали на разболтанную кровать, гремевшую пружинами, словно расстроенное пианино. Но и это был пусть крошечный, но свой уголок. Укрывшись с головой серым засаленным одеялом, можно было попробовать разобраться в происходящем. Во-первых, кто я? Тот же вопрос мне задавал и врач, но конкретного ответа я, разумеется, дать не мог, поскольку и сам его не знал. Я слышал, что медперсонал величал заведующего отделением Сан Санычем, и сказал: меня зовут Сан Саныч. Поверили мне или нет, другой вопрос, однако в истории болезни написали: «Александр Александрович Александров». Нужно отметить, этот врач, Сан Саныч, сильно меня доставал. Не проходило и дня, чтобы он не вызывал меня в свой кабинет и не расспрашивал. Но что я мог ему рассказать?
Видений, подобных вокзальным, у меня больше не случалось. Вел я себя смирно, ни с кем не общался, да и в психиатрических больницах общение больных друг с другом – редкость, поскольку каждый занят исключительно своими мыслями. Лекарств мне не давали, уколов не ставили. Лишь зав. отделением Сан Саныч периодически привязывался с вопросами, типа: «Кто папа? Кто мама? Где родился? Где крестился?» Сан Саныч, похоже, подозревал, что я вовсе не тот, за кого себя выдаю. Возможно, он считал, что я – беглый преступник или дезертир, поскольку не раз заставлял раздеваться и искал на теле шрамы или татуировки. Однажды он решил для распознания моей истинной личности использовать гипноз. Сам он навыками гипноза не владел, поэтому пригласил на помощь своего коллегу, интересовавшегося этой темой и пытавшегося овладеть способностями гипнотизера. Обычно по ночам меня поднимали с постели, приводили в кабинет заведующего отделением и заставляли, не отрываясь, смотреть на мигавшую через равные промежутки синюю лампочку. Ничего у них не получалось. Я никак не желал впадать в транс. Синюю лампочку заменяли маятником метронома, пулей на ниточке, не помню, чем уж еще, однако ничего не получалось. Я таращился на всю эту чепуху и только зевал.
Однажды появился неизвестный мне кругленький человек с розовой лысинкой. Оба доктора, возившиеся со мной, величали его Борисом Наумовичем. Борис Наумович бегло осмотрел меня, потом поводил пухлой ладошкой перед моими глазами, и я почувствовал, что засыпаю. И почти сразу же ко мне пришел столь яркий и запоминающийся сон, подобных которому до сих пор видеть не доводилось.
Мне снилось, будто я нахожусь в совершенно ином, отличном от нашего времени, скорее всего, в Средневековье, однако Средневековье, несомненно, сказочное. Дальше последует этому подтверждение. Дело происходит летом в некой благодатной местности, типа горной долины. Посредине долины стоит маленький городок с кривыми узенькими улочками, базарной площадью с собором, ратушей и фонтаном, а на одном из пиков, нависавших над городком, расположился высокий замок. От ворот замка к городку змеится узкая, вымощенная булыжником дорога. Вот и весь пейзаж.
Я живу в городке, но я – не местный, а приехал сюда на турнир. Рыцарский турнир, который должен вот-вот состояться. Обитаю я на втором этаже местной гостиницы, называющейся «Черный рог». Мне также известно, что и замок на утесе называется так же, а хозяин в нем – граф Шварцгорн, тоже, значит, Черный рог. Именно он и является устроителем турнира. Комнатка у меня маленькая и низенькая, однако с телефоном. Да, не удивляйся, это же сон! Гостиница одновременно и трактир. На первом этаже имеется стойка с напитками, столы и музыкальный автомат. Здесь постоянно толкается местная молодежь, пьет пиво, слушает пластинки, а время от времени затевает драки. Как только я спускаюсь вниз, скажем, чтобы пообедать, какой-нибудь безусый юнец кричит мне:
– Эй, перец, ну как, готов к битве? Не надрищешь в кюлоты? Мы тут на тебя спорим. Мол, выдержишь первый тур или слетишь с кобылы?
Меня несколько коробит столь непочтительное отношение к моей персоне. Как-никак я – рыцарь, а значит, человек благородного звания. Иной раз мне хочется врезать по прыщавой роже, но я креплюсь. Негоже дворянину связываться с плебеем. Впрочем, грубые шутки простолюдинов меня не особенно задевают. Все мои мысли о будущем турнире.
Пообедав, я шатаюсь по городку, захожу в лавочки, где меня уже знают и добродушно приветствуют, прицениваюсь к разным, совершенно мне не нужным вещам, иногда покупаю какую-нибудь безделицу вроде швейцарского армейского перочинного ножа или порнографического журнала. Но чаще я отправляюсь на конюшню, где стоит моя гнедая красавица Сирена, проверяю, хорошо ли кобыла вычищена, взнуздываю, сажусь в седло и выезжаю за город, обычно на площадку, где вскоре состоится ристалище. Поле ровное, чуть поменьше футбольного, по краям обсажено колючим шиповником, в настоящее время густо покрытым алыми и белыми цветами. На одной стороне поля бригада плотников заканчивает ремонт изрядно обветшалых трибун. Я делаю несколько кругов вокруг поля, машу рукой смотрящим на меня плотникам, потом пускаю Сирену галопом. Кобылка моя молода и достаточно резва. Удовлетворенный, возвращаюсь в конюшню, сдаю Сирену мальчишке-конюху и возвращаюсь в «Черный рог». Денег у меня осталось немного, однако на пару кружек пива и порцию жареных колбасок пока хватает. А там, возможно, выиграю первый приз на турнире.
Я потягиваю холодный золотистый, как янтарь, напиток и без особого интереса смотрю в экран телевизора. Все то же самое: мелкие стычки между рыцарями-крестоносцами и маджахедами Саладина в Палестине; таможенная война между Бургундией и Брабантом; в английском парламенте обсуждаются меры, способствующие освобождению из австрийского плена короля Ричарда Львиное Сердце. А вот нечто поинтереснее пустой болтовни. В рамках всемирного форума боевых искусств состоялся рыцарский турнир в Андерлехте. Победителем признан герцог Бриан Питер Джордж Сент Джон Ле Баптист де ла Салле Эно. В туре соревнований, в ходе упорной борьбы герцог Эно одолел известного английского мастера барона Фрона де Бефа. Дальше шел синоптический прогноз, который предрекал теплую солнечную погоду. Все благоприятствовало предстоящему турниру, который должен бы состояться послезавтра.
Я допил пиво, поднялся к себе и стал начищать латы, которые и без того огнем горели на солнце. Испытываю два чувства: легкая, волнительная тревога от неопределенности и нетерпеливое ожидание предстоящего боя.
И вот роковой день настал. Раннее утро было пасмурным, и даже чуть-чуть капало, но потом распогодилось. Облака исчезли, засверкало солнце, легкий ветерок развевал стяги и вымпелы. К десяти часам трибуна на ристалище, казалось, прогибалась от сидящих на ней зрителей. Народ веселился напропалую. Пиво лилось рекой, мороженое и попкорн поглощались центнерами. В почетной ложе блистали нарядами и драгоценностями местные аристократки. Тут же присутствовал мэр городка. У стола, стоявшего перед въездом на ристалище, суетились судьи. Они осматривали оружие и доспехи участников, измеряли длину мечей и копий, проверяли толщину лат, но главное – руководили жеребьевкой.
В первом туре мне достался хорошо известный в рыцарских кругах, но особой опасности не представлявший граф Рошфор. Нам предстояло биться третьими, а первыми на ристалище выехали организатор турнира граф Шварцгорн и никому не известный рыцарь, заявленный в протоколе как «Рыцарь, лишенный наследства». По поводу этого несколько странного псевдонима на трибунах разразилось веселье. Со всех сторон слышались насмешливые возгласы: «Эй, проверьте, не баба ли этот рыцарь!» или «Кастратов с поля!» и даже «Шварцгорн, оторви ему яйца!»
Граф Шварцгорн выехал на поле на вороном жеребце и в черных доспехах, а «Лишенный наследства» на караковой кобыле, доспехи у него были самые обычные, а на щите красовался герб – вырванный с корнем дуб. Рыцари сошлись. Мощный удар копья графа выбил из седла «Лишенного наследства». Шварцгорн торжествующе потряс копьем…
«Чего он мне толкует? – раздраженно подумал Иван. – Шварцгорн… «Лишенный наследства»… Сон ему такой, видите ли, снился. Начитался Вальтера Скотта!» Он прекратил записывать измышления Шурика и задумался. А не теряет ли он время на этого странного человека? Что ему плетет Шурик? Ничего конкретного. Психбольница, гипноз, сны… А если он обыкновенный больной, сбежавший из психиатрической лечебницы? Речи его очень похожи на бред. И ничего мессианского в нем нет. А как же тогда рассматривать события в Верхнеоральске? Да никак! Ничего толком даже не стыкуется. Но предсказания Нострадамуса? Да они весьма туманны. Так ведь и год указан? Ну и что. Там же не написано, что явление мессии произойдет именно в этом городишке. Когда Нострадамус сочинял свои «Центурии», Верхнеоральска и в помине не было! А чудеса? Явление мессии сопровождается чудесами… Но о каких конкретно чудесах идет речь? Шурик якобы оживил Картошкина. А так ли это? Потом в церкви… Поп, отец Владимир, поднимался в воздух… – Иван пожал плечами. – Сомнительно. Мальчонка этот с кладбища явился… Опять же: был ли он мертв во время похорон?»
Шурик тем временем продолжал повествовать о своем сне. Он так увлекся, что, несмотря на боль в спине, вскочил со скамейки и принялся энергично жестикулировать, видимо, изображая схватку двух рыцарей.
– Тут Шварцгорн как треснет «Лишенного наследства» мечом, а тот подставил щит!.. – срывались с его губ горячечные слова.
– Ты успокойся, – осторожно проговорил Иван, – и садись, пожалуйста.
Джинсовый сделал паузу, словно приходя в себя.
– Ну как, нравится мой рассказ? – с интересом спросил он.
– Еще бы! – делано восхитился Иван.
– То-то! А дальше еще интереснее будет.
– Но ведь это только сон.
– И что же?! Сновидения – предвестники будущего. Так еще Юнг говорил.
– Какой еще Юнг.
– Карл Густав. Какой же еще! Неужели не знаешь? Ты о его теории архетипов представление имеешь?
– Весьма поверхностное.
– Пускай поверхностное. Но все равно слышал, что в человеческой психике существует область коллективного бессознательного, которое – есть опыт прежних поколений, зафиксированный в мозгу в виде архетипов, то есть прообразов. Архетипы нельзя искусственно вызвать и воспринять. Они лишь бессознательно проецируются на личность в ходе ее жизнедеятельности. Например, при творчестве. А сон и есть проекция архетипов на личность.
– И что из этого вытекает?
– А вытекает следующее. Правильно прочитанная суть сна – есть установка к дальнейшему действию.
«Экий мудрец, – подумал Иван. – О Юнге и архетипах рассуждает, а кто он и откуда родом, вспомнить не может».
– И как же растолковать твой сон? – несколько иронически поинтересовался он.
– Я тебе его не рассказал до конца, – отозвался Шурик.
– Ну, так валяй дальше.
– Надоело, – вяло сказал Шурик. Весь его энергетический запал куда-то исчез. Он вновь опустился на скамью, словно устал от собственных речей. Да, возможно, так оно и было на самом деле.
– Ты меня даже не слушал. Ведь так?
Иван смутился.
– Вообще-то слушал, но не до конца. Потом, знаешь ли, задумался, отвлекся…
– Меня током пытали, – ни с того ни с сего сообщил Шурик.
– Как это, током? – не понял Иван.
– А так. Два электрода к вискам прикладывают и шарахают вольт этак двести.
– Неужели двести?!
– Ну, может, сто… Не знаю точно. Только очень, знаешь ли, неприятно.
– А с какой стати?
– С такой… С гипнозом у них ничего не получилось, они электричество давай пробовать. Исследователи! Память мою, видишь ли, хотели пробудить. Не верили они, что память могла вовсе исчезнуть, а могла и совсем отсутствовать.
– Как это?
– Скажем: меня создали искусственно.
– Искусственно?! Кто же мог проделать подобное?
– Бог его знает. Это я предположения строю. Ну, допустим… Вложили самые необходимые знания, а про такую чепуху, как идентификация личности, забыли. Да и действительно, зачем она? Как ни обзови человека, в какую нацию его ни впиши, все равно, личность остается личностью. Ее особенности от перемены имени не меняются. Имя – всего-навсего знак, которым метят человека для опознавания. Нет имени – нет человека? Ерунда! Личность-то остается.
– Странные вещи ты говоришь, – заметил Иван. – Неименованная личность… Да подобного и быть не может.
– А вот и может! Я тому пример. Ты, да и я сам не знаем моей настоящей фамилии, однако я существую. Я же говорю: имя – это просто набор звуков, которые можно применить к кому угодно.
– И что из этого вытекает?
– А то, что человек – всего лишь крошечная искорка в океане мрака. Как крошка светящегося планктона в безбрежных водах. Жизнь его – мгновение. Назначение его – быть сожранным какой-нибудь водоплавающей особью. Это просто корм. Как и все живое на земле. Мы все – просто пища.
– Для кого же?
– Для более крупных существ. А тех съедают еще более крупные… Круговорот… Конечно, людьми в первую очередь питаются сами люди. В фигуральном смысле, конечно. Сильный подавляет слабого, богатый – бедного. Идет непрерывная борьба за существование, за кусок послаще, за место потеплее… По сути, свободен только люмпен, отброс общества, поскольку он ни от кого не зависит.
Иван засмеялся:
– Так ли уж и не зависит. Бомж тоже кушать хочет. Значит, и он ждет подачек от более состоятельных сограждан.
– Да, но он свободен.
– Если следовать твоей логике: самая свободная личность – это преступник. Ни у кого не просит, ни от кого не зависит…
– Преступник? – переспросил джинсовый. – Преступник…
В это мгновение пред домом Картошкиных остановился микроавтобус с красными крестами.
– Погоди, погоди, – прервал беседу Шурик, – не по мою ли это душу? – Он присмотрелся. – Ну, точно! Вон, в окошке маячит тот, который меня электричеством пытал. Доктор Дробот. Ну, нет. На этот раз номер не пройдет! Хрен вы меня возьмете.
Но никто и не думал хватать джинсового парня. Машина минуты три постояла у калитки, потом медленно двинулась дальше.
– Передумали? – предположил Иван.
– Нет, браток, эти не передумывают. Дальше поехали, еще за кем-то. А потом за мной вернутся.
– Бежать думаешь? Ты же еле ходишь.
– Нет. Не бежать… Ладно, пока хватит говорить. Мне сосредоточиться нужно. – Шурик поднялся со скамьи и пошел в дом.
О дальнейших событиях, участниками которых стали доктор Дробот и санитары психиатрической лечебницы, читатель уже знает, так что повторяться ни к чему. Через некоторое время узнал о них и Иван. Еще одна загадка. Несомненно, к произошедшему на соколовском подворье приложил руку Шурик. Но каким образом?! Ведь он там даже не присутствовал.
Иван все больше запутывался в происходящем. Все чаще его посещала мысль, что было бы лучше уехать отсюда, и пускай, говоря словами Евангелия, «мертвые сами погребают своих мертвецов». И только упрямство не позволяло ему сделать это.

12

…В последнее, трудное для большинства населения страны время дети оказались в прямом и переносном смысле беспризорными. В результате – избыток энергии, который у молодых людей сейчас не находит правильного выхода и реализации, толкает многих из них на различные «подвиги». При этом проявление половых признаков у юношей и девушек, биологически совершенно безграмотных, начинает еще больше вызывать взаимное любопытство, и, будучи теоретически неподготовленными, они пытаются «на практике» познать интересующую их истину. В результате именно в тех семьях, где не готовились к грядущему физиологическому взрослению детей, не приучили к делу, не привили любовь к спорту или какому-нибудь хобби, не внушили чувство ответственности перед другими людьми, не воспитали нравственность, как раз и вырастают неустойчивые дети, которые не способны противостоять малейшим жизненным испытаниям. И в дальнейшем их поломанные судьбы делают несчастными их родителей, упустивших то время, когда они были авторитетом для своих детей и могли направить их в правильное русло.
Из книги Т.Я. Свищёвой «Неразборчивый секс»

Когда Людмила Сергеевна Плацекина узнала, что произошло во дворе дома Соколовых, она пришла в ужас. Однако где-то в потемках души одновременно возникло еще и гаденькое чувство облегчения.
А сообщил ей о событиях все тот же Кузьмич. Когда старик прибежал в городскую управу и без соблюдения всякой субординации ворвался в кабинет «новой метлы», на нем лица не было.
– Тут такое, такое!.. – зачастил он.
Из смутных речей Кузмича выходило, что на бригаду медиков из соцгородской психиатрической лечебницы напали жена и теща Генки Соколова, а так же его мертвый ребенок.
– Голову снесли напрочь этому доктору! – верещал Кузьмич.
– Убили?! – не поверила Людмила Сергеевна.
– Как барана зарезали! – орал старикашка.
– А санитары?
– И их тоже!
– Всех?
– Нет, один остался. Он с Соколовыми и покончил. Тоже их перекокал.
– И мальчишку?
– Нет, тот жив… Вернее, не жив, а скорее мертв. Но стоит на ногах…
– Ты, дед, чего-то не то мелешь! – усомнилась мадам Плацекина.
– Вот как на духу!.. Не верите, поезжайте, посмотрите сами!
Но у Людмилы Сергеевны не было никакого желания созерцать обезглавленного любовника. Еще по ночам сниться будет. Вместо этого она вызвала собственного муженька.
– Слышал уже? – поинтересовалась она, едва муж возник на пороге.
Плацекин подтвердил, что слышал.
– Что делать думаешь?
– Разбираться, согласно должностной инструкции, – ответствовал майор.
– Ты там был?
Плацекин кивнул.
– Точно врачу голову отрубили?
Новый кивок.
– А Соколовы?
– Санитары их, того… Прибили. Мальчишка только остался.
– А с ним чего?
– Назад в могилу засунем и осиновый кол в грудь заколотим, чтобы больше не вставал.
– Ты в своем уме?!

– Не понял?
– Да как же? Ведь он ж… То есть… Ну, не знаю… А скажи, Миша, Соколовы, по-твоему, совершили преступление в состоянии помешательства?
Плацекин пожал плечами.
– А откуда они вообще взялись, эти психиатры? – неожиданно спросил он.
Людмила Сергеевна некоторое время раздумывала: сообщать правду или нет.
– Это я их пригласила, – наконец заявила она.
– Зачем?
– Ненормальных что-то много развелось в нашем городе.
– Это кого же ты имеешь в виду?
– Да дружка твоего…
– Ах, вот как!
– Ты думаешь: он нормальный?
– Мы уже обсуждали этот вопрос.
– Так знай. Твой Шурик, или кто он там, весной сбежал из соцгородского сумасшедшего дома. Я сама ездила туда и все выяснила.
– И что же именно ты выяснила?
– Подобрали его на вокзале. Вроде речи произносил. Документов при нем никаких… Кто такой – не знает или скрывает. Его в «дурку» и упрятали.
– Может, это не тот?
– Да тот, тот! А если и не тот, то одним чокнутым, пребывающим на свободе, меньше было бы. А ты сам еще не излечился?
– От чего?
– От пристрастия своего идиотского к этому типу. Чем уж он так привлекателен?
– На эту тему мы говорили.
– Так поговорим еще. Может, ты желаешь быть таким же, как эти его соратники, Картошкин и другие алкаши? Я тебе не запрещаю водку пить. Но ведь не на улице в обществе разных темных типов. Сел дома вечерком за накрытый стол, принял рюмочку-другую…
– Я с ними и не пил ни разу.
– Тогда что вас связывает? Ты, Миша, может быть, плохо понимаешь нынешнюю ситуацию? До тебя, возможно, еще не дошло, что твоя жена теперь руководитель высокого ранга. Как-никак глава города.
– А кто тебя назначил?
– Неважно! Кто назначил, тот и назначил! Сейчас не время обсуждать этот вопрос. В настоящий момент я отвечаю за город! А посему мне не нужны тут разные проходимцы, которые мутят народ. Ну, допустим, тебе общественные интересы побоку. А о дочери ты подумал? Она ведь еще совсем девчонка. Несмышленыш! А чему ее научит этот умалишенный? Только гадостям. Ты что же, хочешь, чтобы она по рукам пошла? Как вспомню ее: «Шурик то, Шурик это…», прям-таки тошнить начинает! Ну да ладно. С Дашкой я сама разберусь. Отправлю ее к бабушке в деревню. Ну а ты сам? О себе-то хоть чуть-чуть думаешь? Ладно, у Дашки, как говорится, дурь в голове. А ведь тебе сорок! На башке вон седые волосы и лысина образовалась. Ты о себе думаешь? До полковника дослужиться хочешь?
– Нет, не хочу.
– Ах, ты так! Ну, ладно. Я других людей найду, которые с этим сумасшедшим управятся.

– Ты уже пыталась. Не вышло. И у предшественника твоего не вышло.
– Но все-таки он его выпорол.
– А чем дело кончилось?
– Ты об аварии… Думаешь, это он подстроил? Но каким образом?! Может быть, скажешь, что и Дробота он убрал?
– Кто такой Дробот?
– Доктор, которому голову отрубили.
– Насчет доктора не знаю.
– А Костя?
Плацекин неопределенно пожал плечами, однако промолчал. Он и сам не понимал, каким образом удалось расправиться с Тимохиным, но чувствовал: без вмешательства Шурика тут не обошлось. Несомненным было и влияние джинсового парня и на личную жизнь семейства Соколовых. Плацекин нутром чуял: за всеми событиями последних дней, произошедших в городке, стоит именно Шурик. Чем меньше майор общался с джинсовым, тем критичнее смотрел на него самого и на его подручных. Супруга в конечном итоге права, назвав соратников Шурика алкашами. Так оно и было на самом деле. Непонятным являлось другое: как он сам, умудренный годами человек, к тому же работник правоохранительных органов, так легко встал в ряды приспешников этого странного типа? В том, что Шурик обладает некими сверхъестественными способностями, Плацекин нисколько не сомневался. Однако несут ли эти способности благо или, наоборот, вред, он пока что не мог дать определенного ответа даже самому себе. Казалось бы, от Шурика исходит необыкновенное тепло, или, другими словами, доброта, но вот дела его вряд ли можно назвать добрыми. Зачем, скажем, он извел семейство Соколовых? Конечно, Генка постарался. Так отделал Шурика, что тот пластом лежал. Но при чем тут жена и теща? И доктор? Доктора-то за что? Или это все-таки случайность? Хотя, возможно, у Шурика и на этого психиатра зуб имелся. Дело темное. Но если джинсовый был знаком с доктором, то выходит: слова Людки о том, что Шурик – беглый пациент психиатрической лечебницы, – правда! И что из этого вытекает? Что объясняет? Да ничего! Кто он на самом деле, остается непонятным. Зачем, скажем, он глумился в церкви над отцом Владимиром? Поднимал или не поднимал он батюшку в воздух – дело десятое. Может быть, все присутствующие просто стали участниками гипнотического сеанса. Но ведь затеяно все было именно с целью осмеять отца Владимира. А зачем Шурику это нужно? Ну ясно, зачем. Показать, кто есть кто! Крутизну свою продемонстрировать. Всему городу продемонстрировать! Те, кто в тот момент присутствовал в храме, наверняка потом в лицах представили, что в нем произошло. И рассказали, и показали… А затем… Затем у Шурика появились сотни приверженцев. Вера в него появилась! Даже он, тертый калач, и тот поддался. Плелся следом, точно собачонка. Как же так получилось?! Может, причина в Дашке? Неосознанное желание оберегать ее, защитить, укрыть своим телом, как укрывает клушка цыпленка… Или что-то другое?.. Себе-то зачем лгать? В разговорах с Людкой он четко сформулировал причину своей привязанности к Шурику, а себе самому боится признаться. В его присутствии он действительно ощущает идущие от того волны тепла. Не доброты, а именно тепла, благодати. Спокойствия и уверенности в себе. Четко осознаешь: все тебе доступно, все подвластно. Ты – хозяин жизни! Словно наркотиков наелся. Грибки такие есть. Грибы счастья. Кажется, так они называются. Стоп! А может, и вправду опоили?
Плацекин попытался вспомнить, чем его угощали в доме Картошкиных в первый день появления в нем. Жареная картошка, соленые огурцы… Алкоголя, помнится, на столе не было. Да он, собственно, к еде и не притронулся. Значит, тут что-то другое. Ах, да! Шурик сказал, что жить ему, Плацекину, остается всего два-три месяца. Тромб. Мол, к сердцу подойдет, и привет! Потом вроде лечить начал. Манипуляции руками проделывать стал. Ага, манипуляции… Может, он меня того… загипнотизировал? А тромб? Рассосался? А если не было никакого тромба. «На понт взял», как выражаются уголовнички. Но ведь от Шурика действительно исходит некая сила, заставляющая слепо повиноваться ему. Пока находишься при нем, безоглядно ему веришь. Обо всем забываешь, лишь бы только идти рядом или хотя бы следом. И такие чувства, видимо, обуревают каждого, кто соприкасается с Шуриком. Ладно, Плацекин, мужик тертый, и ведь поддался. А Дашка? Ведь она – совсем соплюшка. Ребенок! Ищет себе кумиров. Вот и нашла! Как ее оттуда вытащить?

А Даша буквально не отходила от своего идола. Ей было пятнадцать лет, и она мечтала потерять невинность. Но не с каким-нибудь олухом-одноклассником, а с настоящей знаменитостью. Еще два года назад она дала себе клятву: первым у нее должен быть человек молодой, красивый, а главное, известный. Вначале ее мысли не шли дальше звезд шоу-бизнеса. Но наблюдая по телевизору, как вокруг ее «очередного избранника» скачут толпы визжащих девиц, она быстро теряла к тому интерес. Конкуренции Даша не терпела. Да и звезды шоу-бизнеса не посещали Верхнеоральск.
Перебрав и отбросив всех сколь-нибудь привлекательных исполнителей легкой музыки, Даша решила искать возлюбленного в иных кругах. Допустим, в литературных. Здесь все оказалось еще хуже, даже чем в мире попсы. Писатели, если судить по фотографиям на обложках, были все старые и толстые. С таким уродом в постель ложиться не то чтобы страшно, а скорее противно. Хотя лесбийские забавы не интересовали Дашу, она поинтересовалась и писательницами, благо нынче их еще больше, чем мужских особей. Литературные дамы казались еще страшнее, чем их коллеги противоположного пола. Поразмышляв о причинах столь странного явления и вспоминая литераторов прошлых эпох, скажем, Пушкина или Лермонтова, а также Есенина, которые выглядели очень даже ничего, Даша отвергла и писателей. Следующими в списке подходящих кандидатур шли звезды спорта. Не без оснований считая спортсменов ребятами недалекими, хотя и отдавая должное их внешним данным, после некоторых раздумий Даша отвергла и их. Ей, видите ли, нужен был любовник не только красивый, но и умный. А то в постели двух слов связать не сможет. Хотя зачем в постели связывать слова? По неопытности Даша самой себе таких вопросов не задавала. Ей казалось: избранник должен, как минимум, знать «Евгения Онегина» наизусть и читать Шекспира в подлиннике. Оставались политики. Тут тоже было не все в порядке. Большинство политических деятелей было отнюдь не молодо. Хотя среди них и попадались ребята внешне очень даже неплохие! Взять хотя бы Бориса Ефимовича Немцова. Собой видный, фигура атлета, взгляд огненный, волос кудрявый… Одним словом, знойный мужчина. Но что-то в нем настораживало. Некая хлыщеватость, что ли. Да и глаза… Уж больно лукавы.
На стене в комнате Даши висел портрет Че Гевары. Знаменитый команданте смотрел строго и чуть насмешливо. Вот если бы он… И тут объявился свой российский революционер. К тому же еще и писатель. Очочки, бородка клинышком… Вид несколько старомодный, но весьма самоуверенный. Даша прочла его роман и была потрясена. Вот это книга! К тому же оказалось, новый кумир не просто призывает, он еще и действует. Ведет настоящую борьбу с режимом, за что и подвергается гонениям. Даша обнаружила в Интернете несколько статей о кумире, потом зашла на официальный сайт его партии. Идеи новоявленного большевика оказались созвучны ее собственным. Олигархов «к ногтю», награбленное экспроприировать и раздать бедным, инородцев и разного рода мигрантов прочь из страны!
Даша загорелась. Она решила немедленно ехать хоть в Москву, хоть еще дальше, для встречи с тем, кто должен стать ее первым мужчиной, а кроме того, подлинным гуру, наставившим, как «жить по правде». Однако родители никуда ее не отпустили. Во-первых, нужно было посещать школу, поскольку учебный год был в самом разгаре, а во-вторых, Даша не могла им толком растолковать: куда она собралась, а главное, зачем? В ответ на такое отношение к себе девушка решила убежать из дома, потом в знак протеста два дня не ела, но, в конце концов, все же стала принимать пищу, поскольку стороннику возрождения социальной справедливости в предстоящих боях пригодится физическая сила и ловкость. Ввиду невозможности поездки в штаб-квартиру партии она использовала для связи Интернет. Из центра ей прислали письмо, в котором поздравили с вступлением в ряды борцов и дали кое-какие инструкции для организации ячейки партии в родном городе. Первым партийным заданием стало размножение и расклейка по городу листовки, текст которой прилагался. Даша добросовестно переписала десять раз воззвание антиглобалистов и темным весенним вечером расклеила его на городских заборах. Однако листовка не произвела никакого эффекта. Если кто ее и прочитал, то все равно ничего не понял, поскольку явного проникновения американской идеологии, если не считать жвачку и сигареты, продававшиеся в киосках, в Верхнеоральске не наблюдалось. Но Даша не особенно расстроилась, поскольку понимала: поднять массы на борьбу – не такая уж простая задача. Потом она собственноручно изготовила революционный флаг, красное полотнище с черными серпом и молотом посередине. Оставалось только ждать подходящего момента для выступления. И такой момент настал. Читатель уже знает, как вела себя девушка во время митинга за освобождение Шурика из милицейского узилища. И тут случилось странное. Увидев «джинсового», Даша мгновенно забыла о классовой борьбе и международной солидарности трудящихся. Старые идолы в одночасье рухнули, на их место взошел новый кумир. Это был именно тот человек, которого она искала. Особенно ярко проявились ее чувства к нему после того, как «джинсового» принародно выпороли. Весь остаток дня Даша прорыдала. Сначала возле ложа страдальца в картошкинском доме, а потом в собственной комнате, куда почти насильно уволок девушку отец. Ее маленькое сердечко оказалось настолько переполнено любовью и жалостью, что готово было разорваться. Однако чувства Шурика к молоденькой почитательнице ничем не отличались от его отношения к другим своим приспешникам. По правде сказать, и чувств-то никаких не было. Сексуальных поползновений в свой адрес с его стороны Даша не замечала. Тогда она решила: нужно самой проявить активность, и однажды, когда рядом с Шуриком никто не присутствовал, попробовала поцеловать его. Случилось это как раз перед тем, как «джинсовый» первый раз поднялся на ноги. Сначала Даша робко чмокнула Шурика в щеку, потом, не встретив сопротивления, облобызала и оросила слезами заросшее трехдневной щетиной лицо. При этом она лепетала невнятные словеса о всепоглощающей любви и невероятной радости от общения с ним. «Джинсовый» вел себя непонятно. Он не отвечал на ласки, однако и не сопротивлялся им. Даша стала прижиматься к страдальцу, сначала робко, потом все больше распаляясь, и, видимо, сделала ему больно, потому что Шурик поморщился и рукой отстранил ее. Потом он сел и потянулся, вновь поморщившись. Тогда Даша бросилась ему в ноги, обхватила колени, укутав их своими длинными русыми волосами.
– Потом, потом, девочка… – произнес «джинсовый».
В это мгновение в комнату вошел майор Плацекин. Девушка поспешно вскочила, а Плацекин сделал вид, что ничего не заметил. Однако в отцовское сердце закрались тревога и недоверие. Впервые он посмотрел на Шурика с некоторым раздражением. Все трое всем своим видом показывали: мол, ничего не произошло. Меньше всех тушевался Шурик. Он, кряхтя, встал на ноги и, скрючившись, медленными шажками выполз на улицу. Даша и Плацекин не сказали друг другу ни слова о том, что произошло, и вскоре ушли. Дорогой майор искоса поглядывал на дочь. Та шла, опустив глаза к земле. На лице Даши написана полнейшая растерянность, и Плацекину вновь стало жалко ее до слез. Он вздохнул, потом осторожно спросил:
– Ну, что скажешь?
– О чем?
– О Шурике.
Лицо девушки порозовело. Глазки заблестели. Растерянность мгновенно уступила место выражению нежности.
– Он такой хороший, – ответствовала Даша.
– Но ведь не красавец. Да и жизнью потрепан. Тебе он нравится?
– Очень!
– Интересно, чем же?
И тут Даша стала расписывать личность «джинсового» почти теми же словами, какими недавно сам Плацекин объяснял жене свое пристрастие к Шурику.
– Влюбилась в него, что ли? – напрямик спросил отец.
– А хотя бы и влюбилась! – довольно спокойно ответила дочь.
Чувство ревности ужалило сердце Плацекина. Придурковатый урод (майор в первый раз, пускай мысленно, но обругал Шурика) замутил юную головку. Нет, с этим нужно что-то делать.
Наконец-то Плацекин трезво взглянул на создавшуюся ситуацию. Он прекрасно знал свою дочь и понимал: если Даше нечто втемяшилось в голову, то ничем это оттуда не выбьешь. Хуже всего применять насилие. Дочь не запрешь на ключ, не отправишь из города. Все равно сбежит и вернется к своему ненаглядному. Что же делать?
И тут с глаз майора точно спала пелена. Плацекин никак не мог уразуметь, как же он сам, взрослый солидный мужчина, находящийся на ответственной должности, позволил себя обвести вокруг пальца какому-то проходимцу. А в том, что Шурик – проходимец, Плацекин уверялся все больше и больше. Однако, как здраво рассуждал майор, проходимец особой породы. Такие, как он, как нынче выражаются, обладают определенной харизмой. Они способны воздействовать на людей, подавлять их волю, вести за собой. К тому же «джинсовый», видимо, наделен еще и сверхъестественными способностями. Иначе как объяснить события на старом кладбище, во Всесвятском храме, а также в семействе Соколовых? Хотя, с другой стороны, если ты такой уж провидец и чудотворец, зачем дал себя выпороть? Словом, полной ясности с «джинсовым» Шуриком пока не наблюдалось.
А потом у него состоялся разговор с женой, о котором мы уже упоминали. И она толковала о том же. Однако благоразумный Плацекин не стал ей поддакивать. На этот раз он решил выждать и понаблюдать, как дальше будут развиваться события. Если Людка сама хочет разобраться с Шуриком, пускай разбирается. Вот только что из этого выйдет? Но главное, пока что не спускать глаз с Даши. А то как бы она в порыве юношеской влюбленности не выкинула какую-нибудь глупость.

13

…не думайте, что чудеса – это нечто столь же удивительное и незамысловатое, как сказка; на мой взгляд, в основе любого чуда лежит раздражающее нервное напряжение.
Карел Чапек. «Фабрика Абсолюта»

Мы уже сообщали читателям, что в Верхнеоральске имелось два действующих храма: Всесвятский и Крестовоздвиженский. О настоятеле Всесвятской церкви отце Владимире, о его быте, деяниях и случившихся с ним событиях читателям тоже рассказывалось. А вот об отце Патрикее, который священствовал во втором храме, мы едва упоминали. Теперь пришло время познакомиться с ним поближе, поскольку этот престарелый попик является немаловажным действующим лицом нашего повествования.
Батюшка Патрикей был старенький и такой седенький, что походил на Деда Мороза, по случаю лета временно находящегося не у дел. Крестовоздвиженская церковь – ему под стать, такая же ветхая, с деревянными, облезлыми полами, огромным иконостасом, образа которого настолько потемнели от времени, что трудно было разобрать, на каком изображен Иоанн Креститель, а на каком апостолы Петр и Павел. Только образ Христа мерцал в полумраке тусклым золотом, да и то лишь потому, что отец Патрикей регулярно протирал его постным маслицем.
Прихожан у церкви имелось немного. В основном это были дряхлые старушки, которые, однако, своего батюшку весьма любили и не переставали нахваливать, в пику почитателям отца Владимира.
Кстати, название храма «Крестовоздвиженский», по легенде, происходило от того, что на этом месте основатель городка, тогда еще крепости, прапорщик Лядащев поставил большой деревянный крест в знак утверждения в здешних краях православной веры. Крест потом спалили восставшие башкирцы. Как бы там ни было, но сия церквуха намного древнее храма, в котором проповедовал отец Владимир.
Между двумя батюшками существовала не то чтобы вражда, а скорее некоторая неприязнь. Отец Патрикей в своих проповедях часто иронизировал над своим более молодым коллегой, называя его «зело велеречивым суесловом», а отец Владимир, не оставаясь в долгу, величал отца Патрикея «смиренномудрым онагром». (Если кто не знает, «онагром» называется в Библии дикий осел.) В целом оба священника держали между собой вооруженный нейтралитет.
События, имевшие место в Всесвятском храме, когда отец Владимир, вопреки собственному желанию, поднимался в воздух, ровно через двадцать минут (а именно столько требовалось времени, чтобы быстрым шагом дойти от одной церкви до другой) стали известны отцу Патрикею. Вначале он не поверил. Но прихожанка, посещавшая оба храма, крестилась на образ Спасителя в доказательство, что все ей рассказанное – истинная правда.
– Если так, – заключил рассказ прихожанки отец Патрикей, – то наш город посетил сам Клеветник.
– Кто-кто? – не поняла тетка.
– Диавол! – ответствовал отец Патрикей, заставив ее от ужаса вытаращить глаза.
Позже удивительную историю подтвердили и другие очевидцы.
Личность того, кого он обозначил Клеветником, то есть дословным переводом с греческого языка слова «диавол», страшно заинтересовала отца Патрикея. Вначале он собирал слухи и сплетни о том, кого в городке называли Шуриком. Услышанная от кого-то история с оживлением Картошкина только укрепила отца Патрикея в его предположениях, а вот рассказ о публичной порке Клеветника, как про себя обозначил Шурика отец Патрикей, заставила того задуматься. Для чего это нужно нечистому? Ответ напрашивался сам собой – для прельщения людей! Через жалость ищет он путь к сердцам верхнеоральцев.
Отцу Патрикею очень хотелось взглянуть на посланца ада, но он крепился. К своему немалому удивлению, он узнал: Клеветник остановился в доме у одной из самых ревностных прихожанок Крестовоздвиженского храма, а именно – у Дарьи Картошкиной. Отец Патрикей немедленно призвал к себе мамашу Картошкину и имел с ней длительную беседу. Так, с ее слов, он уяснил, что Клеветник, именующий себя Шуриком, видом своим вовсе не блещет. Ничего примечательного на первый взгляд в нем не присутствует. Скорее он похож на бродяжку, или, по-нынешнему, бомжа. И в словесах своих этот самый Шурик вовсе не громогласен и велеречив, а, напротив, скорее косноязычен. Правда, мамаша Картошкина отметила: в его присутствии люди как бы меняются. Самые закоренелые живоглоты (Картошкина так и выразилась: «живоглоты») оттаивают и млеют, словно после бани. Она сама неоднократно испытывала это ощущение.
– Вроде на проповеди побывала, – уточнила свои ощущения мамаша.
Отца Патрикея интересовало буквально все. Что Клеветник ест, что пьет?.. Он требовал, чтобы Картошкина пересказала все разговоры, веденные Шуриком в ее доме. Особый интерес священника вызвала история с поркой. Отец Патрикей интересовался: настоящие ли раны у Шурика? Не имитация ли это? Мамаша Картошкина отвечала, что раны самые что ни на есть подлинные.
– Весьма крепко разукрасил его этот Генка Соколов, – сообщила она. – Места живого нет!
Тут разговор перекинулся на семейство Соколовых. Отцу Патрикею уже было известно об оживлении малютки Славы Соколова.
– Как ты думаешь, мог ребенок сам, без чьей-то злой воли, встать из гроба? – спросил у мамаши отец Патрикей.
– Вот уж не знаю, – пожала плечами мамаша Картошкина.
– А я уверен: это его происки, – твердо произнес отец Патрикей и мелко закивал седенькой головой.
– Кого его? – заинтересовалась мамаша.
– Нечистого, – ответствовал священник. – Диавола, другими словами.
– Я поначалу и сама предполагала… – неуверенно вымолвила мамаша Картошкина.
– Что ты предполагала?
– Ну, про этого Шурика… Как он моего Тольку оживить сумел, если не с помощью нечистой силы?
– Вот-вот, – веско произнес отец Патрикей, – именно, что нечистой. Знай же, Дарья, в доме твоем поселился искуситель рода человеческого!
– Неужто самолично? – выразила сомнение мамаша Картошкина.
Отец Патрикей на некоторое время задумался. Возникала некоторая неувязочка. Действительно, с какой стати главе ада являться в их крошечный городок и строить здесь свои дьявольские козни? Почему он не выбрал полем для своих действий какой-нибудь крупный объект? Москву, скажем, или Питер? А может, он послал сюда одного из своих бесов? Не самого главного, конечно, а какого поменьше, но тоже вполне искушенного в разного рода гнусностях. И действует этот черт эффективно. Доселе в Верхнеоральске стояла тишь да гладь. Ни о каких смутах и не слыхивали. А нынче? Третий градоправитель сменяется меньше чем за месяц. Народишко по улицам болтается да песни срамные поет, новопреставленные тела из гробов встают…
– Если нечистый и не самолично у тебя в доме присутствует, – заключил свои размышления отец Патрикей, – то в образе одного из своих демонов. Это уж точно!
Однако мамаша Картошкина была женщиной хотя и глубоко верующей, но отнюдь не доверчивой. Поэтому она пожевала губами, посмотрела на жидкую бороденку попика, на его слезящиеся глазки и изрекла:
– Ты, отец Патрикей, куда-то не туда заворачиваешь. Ну, какие у нас тут могут быть демоны?! Кому мы нужны? Да никому! Опять же, какой такой демон допустит, чтобы его принародно выпороли? Так что ты, батюшка, ошибаешься. То, что он, Шурик то есть, кудесы может творить, в этом спору нет, но что он, как ты говоришь, демон, в это, уж извини, я не верю. Никакой он не демон, а вроде юродивого, как раньше про таковских говаривали. Ты бы видел его спину, после того как его Генка исхлестал. Одна сплошная рана. Только намедни начала подсыхать. А будь он демоном – зажила бы в одночасье. Да человек он… Человек! Ну, может, и не простой, но из плоти и крови.
– А во Всесвятской церкви чего он творил? – не сдавался отец Патрикей.
– А то и творил, что положено юродивому. Я сама тому свидетель. И не только свидетель, но и участник. Отец Владимир на землю спустился после того, как я его перекрестила.
– Ты сотворила чудо?! – изумился отец Патрикей.
– Вот этой моей собственной рукой. – И мамаша Картошкина потрясла перед лицом священника корявой дланью. – Я и сама поначалу думала, что он от черта прислан. И ребятам о том же говорила. Но сейчас у меня большие сомнения на этот счет. Писание он знает «от и до». В церкви так и сыпал цитатками. Самолично слышала. А разве демон может произносить святые слова? Да ни в жисть! Парня моего, опять же, оживил. И не только оживил. От пития отвадил. Ведь в рот водки этой больше не берет. А сколько я Бога молила, сколько свечек ставила… Может, Он, – мамаша Картошкина ткнула пальцем в потолок, – услышав мои молитвы, его и прислал. О вере опять же постоянно твердит.
– О какой вере? – удивился отец Патрикей.
– Не знаю уж, о какой, только об истинной. Верить, говорит, нужно по-настоящему. А может, он – как Иисус Христос, ходит меж людьми и учит.
– Чего ты мелешь?! – вскинулся отец Патрикей. – Какой еще Иисус?!
– А такой! Новый! И страдания поэтому терпит. Ты приходи, батюшка, к нам. Посмотри на него, поговори… И сразу уяснишь, не за того ты его принимаешь.
Отец Патрикей проводил мамашу Картошкину и задумался. С одной стороны – необразованная женщина, что с такой возьмешь. С другой – не так уж она и глупа. Рассуждает здраво и доводы приводит разумные. Говорит: «Евангелия цитирует»… И ведь на первый взгляд права. Может ли нечистый цитировать святую книгу? Сомнительно. А может, он никакой не чудотворец? Просто события сошлись таким образом, что создалось впечатление вмешательства сверхъестественных сил в происходящее. Нужно бы навестить отца Владимира и расспросить того, что он обо всем этом думает. Хотя и они как бы в ссоре, но настал момент, когда о распрях пора позабыть.
И он отправился в гости к коллеге.
Тут нужно отметить: отец Патрикей проживал в довольно ветхом, под стать своему храму, домике тут же, у церкви. Он уже давненько вдовел, поэтому хозяйство его вела одна пожилая женщина. Жил отец Патрикей весьма скромно, как и подобает богоугодному человеку, даже телевизора не имел.
Доселе он лишь проходил мимо жилища отца Владимира, а теперь постучался в его дверь. Открыла прислуга Фрося. Вначале она оторопела, увидев на пороге старого попика, потом пригласила в дом.
– Пойди, доложи хозяину, что к нему пожаловал отец Патрикей, – сказал священник, – мол, поговорить желает.
Фрося убежала, а отец Патрикей стал осматриваться. Хоромы конкурента неприятно поразили батюшку. Хотя он и ожидал увидеть нечто подобное, однако, узрев в громадной прихожей зеркала солидную мебель и картину в золоченой раме, осуждающе поджал губы.
Ждать пришлось довольно долго, наконец в дверях показался сам хозяин и, поздоровавшись, пригласил отца Патрикея в свой кабинет. Облачен отец Владимир был в темно-зеленую, шелковую, шуршавшую при ходьбе рясу, на груди солидно поблескивал золотой наперсный крест, темные волнистые волосы приятной глазу волной падали на плечи. Чувствовалось: отец Владимир тщательно прихорашивался перед тем, как выйти.
– Что привело вас в мой дом, отец Патрикей? – поинтересовался он, указывая гостю на глубокое кожаное кресло.
– Поговорить хотел, – неопределенно ответил седовласый батюшка.
– О чем же?
– О бытии нашем скорбном, – все так же невнятно сообщил отец Патрикей. Он не знал, с чего начать. Хозяин, видимо, понял его состояние и не торопил.
– Сейчас насчет чайку распоряжусь, – сказал он и вышел из кабинета.
Отец Патрикей вновь огляделся. Темные корешки книг на застекленных полках; одну стену почти полностью занимает копия картины Иванова «Явление Христа народу»; в углу киот с иконами, пред которыми теплится огонек в синей лампадке. Солидно и со вкусом, ничего не скажешь. Однако в душе отца Патрикея эта роскошь вызвала лишь ожесточение. И когда хозяин вновь возник в кабинете, седенький попик без обиняков задал ему вопрос в лоб:
– Не кажется ли вам, отец Владимир, что в нашем городе объявился диавол?
Хозяин в изумлении выкатил на отца Патрикея воловьи очи и приоткрыл маленький алый ротик.
– Именно диавол! – повторил отец Патрикей, произнося имя нечистого духа на церковно-славянский манер.
– Из чего вы делаете подобное заключение? – наконец произнес хозяин.
– Из имевших место событий. В том числе и произошедших с вами.
– Ну… Э… Я не знаю…
– Все вы знаете! – строго сказал отец Патрикей. – Неужели боитесь? Боитесь называть вещи своими именами? А вера-то в вас есть? Или только одна фанаберия? И ряса дорогая, и крест золотой на персях, а веры нет! Видимость одна. Пар!
Лицо отца Владимира неожиданно по-бабьи сморщилось, точно он собирался заплакать.
– Боюсь… – прошептал он, – и вправду боюсь. Он меня тоже спрашивал: тверд ли я в вере?…А потом поднял в воздух.
– А дальше? – спросил отец Патрикей.
– Дальше ничего.
– Вывод-то какой вы сделали?
– Вывод? Да никакого вывода я не сделал! – неожиданно разъярился отец Владимир. – Какие уж тут, к черту, выводы!
– Так кто же он, по-вашему?
– Вот уж не знаю!
– А ведь вывод напрашивается сам собой.
В это мгновение в кабинет вошла Фрося с подносом в руках, на котором стояли две дымящиеся чашки и вазочка с печеньем. Отец Владимир замахал на нее руками и чуть ли не вытолкал взашей. Однако поднос она успела поставить на столик.
– Вы хотите сказать, меня посетил нечистый дух? – спросил отец Владимир.
– Именно.
– Не верю!
– А кто же он тогда, по-вашему?
– Думаете, Князь Тьмы? Но что он у нас забыл?! Кто он, а кто мы? Зачем ему являться в этот зачуханный городишко и смущать дремучие умы? Он принялся упрекать меня в отсутствии истинной веры. Почему меня, а не Папу Римского? Кто я такой? Разве мало иерархов, вера которых… Ну, да ладно! Замнем эту скользкую тему.
– Погодите заминать, отец Владимир. Вот вы спрашиваете: почему он явился именно к нам? А какая ему разница, где проявлять свою силу? Ведь Господь ниспосылает свою благодать на всех рабов своих в равной мере. Ему нет дела, живет ли овца из его стада в дебрях лесных или в граде великом. Так и диавол… Сегодня он здесь, завтра там… Настала и наша очередь… И если не нам, пастырям Господним, бороться с ним, то тогда кому же? Для сего мы и приставлены.
– Для борьбы с нечистым духом нужна истинная вера, – задумчиво изрек отец Владимир. – А у меня, к моему стыду, ее нет. Тут он прав.
– Я так и думал, – отозвался отец Патрикей.
– А может, он вовсе не посланец ада?
– Тогда кто же?
– Ну, не знаю… Может, просто умалишенный.
– Тогда какой же силой он поднял вас?
– Фокус.
Отец Патрикей засмеялся:
– В таком случае вам и вовсе нечего бояться. Пойдемте, посмотрим на него.
– Ну, уж нет! Мне достаточно одной встречи. И чего на него смотреть… Видом он – не Бог весть что.
– Видимость, как известно, обманчива, – веско произнес отец Патрикей и выразительно посмотрел на своего визави. Некоторые вон обликом благостны, а духом суетны. Он поднялся. – Коли не желаете идти, воля ваша, а я, пожалуй, полюбопытствую.
Отец Владимир отвел глаза и пожал плечами:
– Как хотите, только я бы не рекомендовал.
– Спасибо за совет, – иронически произнес седенький попик и направился к выходу.
Он очутился на улице и огляделся. Июльское утро плавно перешло в день. Солнце жарило с неимоверной силой. Иногда налетал знойный, пахнущий степью ветер и закручивал маленькие пыльные вихри, которые засасывали в свое нутро грязные бумажки, окурки, шелуху семечек, сухие стебельки трав и, покрутив все это с минуту, выплевывали в лица прохожих. Вокруг было пустынно. Только вдалеке мелькнула вздымаемая ветром пестрая юбка какой-то бабы, да рысью пробежала дворняга со здоровенным мослом в пасти.
Отец Патрикей, всю жизнь проживший в Верхнеоральске, прекрасно знал дорогу к подворью Картошкиных. Туда он и направил стопы. Ряса, колеблемая ветром, трещала и хлопала, а иногда вихрь бесстыдно задирал ее, и тогда на свет Божий являлись разношенные черные с ушками ботинки, в которые были заправлены трикотажные штаны.
Вот и знакомая хата за жидким плетнем. У калитки стоят несколько человек и о чем-то лениво спорят. Увидев отца Патрикея, праздные граждане закивали, видимо, таким образом, приветствуя священника, потом расступились, и отец Патрикей оказался у входа.
Неожиданно из черной тучи, висевшей прямо над крышами, сверкнула молния, а потом раскатисто заворчал гром.
Отец Патрикей перекрестился и отворил калитку. На скамейке перед крыльцом сидел человек средних лет в голубых джинсах и футболке и с отстраненным любопытством взирал на вновь прибывшего.
Отец Патрикей поздоровался и поинтересовался, дома ли Дарья Петровна.
– Дома, – отозвался человек в джинсах и почему-то улыбнулся. Улыбка у него оказалась приятная, открытая и по-детски беззащитная.
«Это он, – понял отец Патрикей, который знал в лицо почти всех жителей городка. В представлении седенького попика этот тип никоим образом был не похож на посланца ада. – Юродивый, – подумал отец Патрикей. – Дарья права. Самый обыкновенный юродивый. Сейчас подобные типы довольно редки, однако все же встречаются. И лицо вроде как глуповатое, и глаза уж больно благостные».
– Вы же не к ней пожаловали, слуга божий, а ко мне, – неожиданно заявил тот, кого отец Патрикей принял за юродивого.
– Не буду отрицать, – отозвался тот.
– Интересуетесь?
Отец Патрикей кивнул.
– Садитесь возле меня, батюшка. Как вас звать-величать?
Отец Патрикей представился.
– А меня – Александром. Иные зовут Шуриком. Так что вы желаете узнать, отец Патрикей?
– Я, милый мой, пришел узреть чудотворца.
– Чудотворца? Кого это вы имеете в виду?
– Да вас, вас!..
– А с чего вы взяли, что я умею творить чудеса?
– Так земля слухом полнится.
– Первый раз слышу. Вы бы хоть намекнули, о чем идет речь?
– А в церкви Всесвятской… С отцом-то Владимиром что вытворяли? На воздуся его поднимали. Было ведь такое? Не отрицайте!
– На воздуся, говорите? Это, как я понимаю, в воздух. Но почему вы решили, что это моя работа?
– А чья же?
– Я там не один присутствовал.
– Но тогда кто же, кроме вас? Остальных-то я знаю. Не могут они…
– А я, думаете, могу?
– Затрудняюсь с ответом, но мне кажется…
– Что вам кажется?
– Что больше некому.
– А кто опустил отца Владимира на землю?
– Насколько мне известно, Дарья Петровна Картошкина. Сотворила она крестное знамение, и отец Владимир благополучно сверзся ниц.
– А вы говорите – «больше некому».
– Но ведь не она же поднимала отца Владимира?
– Откуда вы знаете? А если именно она…
– Чепуха! Не верю!
Шурик пожал плечами:
– Воля ваша. Никто вас верить не уговаривает. Однако вы сами себе противоречите. Допустим, поднял в воздух попа я, а опустила она. Значит, чудотворцев уже, как минимум, двое. Но я отрицаю свое участие в этой истории. Выходит, и попа в воздух подняла она. Тем более что мамаша испытывает к отцу Владимиру некоторую неприязнь. Может, это у нее получилось непроизвольно. Я, помнится, в храме давай обличать этого незадачливого батюшку. А мамаша слушала мои обличения и проникалась к отцу Владимиру негодованием. И совершенно нечаянно, даже скорее неосознанно, пожелала, чтобы поп предстал перед паствой в смешном виде, – и, тебе пожалуйста, поняла, как вы выражаетесь, «в воздуся». Так что уж извините, отец Патрикей, я тут ни при чем.
– А другие случаи как объясните?
– Какие, например?
– Скажем, с оживлением раба Божьего, младенца Славика Соколова.
– Мальчонки этого? И опять, почему вы решили, что это я поднял его из гроба?
– Ну а кто еще? Не Дарья же Картошкина?
– А вы слышали, при каких обстоятельствах он умер?
– Кажется, задохнулся. Скоротечный дифтерит или что-то в этом роде.
– А дальше как дело было?
– Я не знаю.
– Так вот. Прибежали эти Соколовы сюда, и ко мне: оживи, мол… Деньги стали совать. Я им говорю: не могу, не в моей воле… Младенец преставился. Душа отошла… Нет, пристали: оживи, да оживи! Я им толкую: даже если я оживлю вашего ребенка, он будет не живой. Как кукла – видимость одна. Короче, отказал им. Видать, отец мальчика затаил злобу. Когда эти казаки решили меня выпороть, этот самый Гена Соколов вызвался в качестве палача. И, следует отметить, справился со своей задачей неплохо. – Шурик усмехнулся. – Ну а потом с ним и с его семейством случились неприятности. Но это не моя работа.
– А чья же?
– Наверное, тех, кто в меня верит. По-настоящему верит.
– Это вы о ком? Уж не о Толике ли Картошкине?
– Не знаю, поверите вы ли или нет, но только утверждаю: не я оживил мальчишку.
– А самого Толика? Тоже, скажете, не вы?
– С Картошкиным несколько сложнее. Вообще-то он вовсе не умирал…
– То есть как?!
– У него была просто долговременная потеря сознания. Нечто вроде летаргического сна. Душа его хоть и вышла из тела, но находилась неподалеку. Вернуть ее назад не составило труда.
– Но почему вы избрали в качестве своих, не знаю, как их обозначить, учеников, что ли, Картошкина и близнецов Сохацких? Ведь они далеко не лучшие люди нашего городка.
– Ибо, как говорится: «Худшие станут лучшими». Не я их выбирал…
– А кто же?
– Вы помните, батюшка, выражение «вера горами движет»?
– Естественно.
– И другое: «Дайте мне точку опоры, и я переверну мир».
– Первые словеса взяты из Евангелия, а вторые принадлежат древнегреческому математику Архимеду.
– Теперь попробуйте соединить оба изречения в одно.
– Вы хотите сказать: вера является точкой опоры.
– Именно. И эта точка опоры – я!
Отец Патрикей недоверчиво усмехнулся:
– Но откуда у этих людей вера? Ладно Дарья Картошкина… А сынок ее, а эти близнецы… Ведь, между нами говоря, деклассированный элемент.
– А у Господа в апостолах кто ходил? Такие же простецы. Рыбаки, пахари, граждане без определенных занятий…
Отец Патрикей вскочил и с неподдельным изумлением воззрился на Шурика.
– Вы хотите сказать?!. Нет, нет, это богохульство!!!
– Помилуйте, батюшка. Вы же сами пришли ко мне для того, чтобы узреть чудотворца. Допустим, я чудотворец. Но творит чудеса исключительно личность, обладающая сверхъестественными способностями. А они, способности эти, могут дать лишь две силы: Та, что наверху, и та, что внизу. Так что, батюшка, кто бы ни дал мне мои способности, я, так или иначе, посланец этих сил.
– Но какой именно?! – вскричал отец Патрикей.
– Какое это имеет значение.
– Как это какое?! Самое огромное! Если ваши возможности идут оттуда, – и седенький батюшка ткнул перстом в небо, – тогда вы мессия, если оттуда, – палец его указал на землю, – тогда вы…
– Ну, кто? Договаривайте.
– Тогда вы от диавола! – наконец решился священник.
Шурик скривил губы:
– Тьфу, как примитивно! От Бога, от дьявола… А если допустить, что нет никакого деления на хорошее и плохое. Такая мысль не приходила в вашу седую голову? Ибо, творя зло, демиург неизбежно совершает добро. И наоборот! Оглянитесь вокруг. Примеров миллион. Ведь что есть человек? Частичка божественной души, старающаяся воссоединиться с началом, ее породившим. Люди бредут во мраке, стараясь открыть путь к Истине. Естественно, каждый проходит этот путь по-своему. Так уж мироздание устроено, что дорогу мы выбираем самостоятельно, хотя ее начало и конец для всех один и тот же. Однако при жизни нам не дано понять: в правильном ли направлении мы движемся. Чаще всего в повседневной жизни мы руководствуемся общественной моралью. Конечно, это удобнее, чем самостоятельно искать свой путь. Отсюда и стереотипы. Вот вы только что использовали подобный стереотип, обозвали моих друзей «деклассированными элементами».
– Но без морали невозможно общество, в котором мы живем, – возразил отец Патрикей. – Что было бы, если бы каждый действовал согласно собственным желаниям? Анархия… Полнейшая анархия!
– Но ведь я не утверждаю, что общественная мораль – абсолютное зло, – сказал Шурик. – Общественная мораль – всего лишь путы для масс, шоры на глазах обывателей, закрывающие путь к спасению, а для избранных характерен индивидуальный путь.
– Кем избранных?
– Бессмысленный вопрос. Возьмем, к примеру, летний луг или хотя бы пустырь. Кто занес на него семена тех или иных растений. Человек? Ветер? Птицы? И то, и другое, и третье… Поэтому нельзя спрашивать: по чьей воле на помойке зацвела роза. Зацвела, и все тут! Кто бросает в наши души семена высшей природы и что помогает им зацвести, сие есть тайна великая.
– Что-то знакомое слышится в ваших рассуждениях, – заметил отец Патрикей. – Гностицизмом они попахивают.
– Возможно, что и так, – не стал возражать Шурик. – А чем уж так плох гностицизм?
– Надежды не оставляет.
– А-а… Ну да. Надежды! А у вас… Молись, не греши, и спасешься. Душа попадет в рай и будет пребывать в нем во веки веков. Все очень просто и понятно, вот только неверно.
– В чем же неверно?
– В том, что душа не может освободиться из мрака без знания истинного пути.
– Истинный путь и заключается в сказанных вами словах.
– А если нет? Как может человек рассуждать о спасении, не зная: что он, кто он, куда идет, к чему стремится, как может освободиться. Он ходит в церковь, где механически отбивает поклоны, ставит свечи, исповедуется, принимает причастие. Но у него нет свободы. Каждый шаг его регламентируется, каждая мысль разжевывается.
Отец Патрикей начинал терять терпение. Все его, казалось бы, вполне логичные доводы разбиваются о дремучую логику этого типа. Конечно же, никакой он не чудотворец, а нахватавшийся верхушек интеллигентик, а то и просто умалишенный. Тогда попик решил обострить дискуссию.
– Насколько я понимаю: истинный путь к спасению знаете вы?
– А то! – вдруг дурным голосом заревел Шурик. Отец Патрикей даже отпрянул от него.
– А то! – продолжал кричать этот странный малый. – Кому как не мне знать, куда идет поезд, откуда он отправился и куда прибудет!
Донельзя удивленный железнодорожной терминологией отец Патрикей таращил на собеседника глаза, не в силах уразуметь: издевается ли тот над ним или на него нашло внезапное помутнение рассудка. Возможно, второе предположение было более верным, поскольку новоявленный мессия закатил глаза, заскрежетал зубами и повалился со скамейки на стену дома, возле которой она стояла, всем своим видом демонстрируя, что вот-вот затрясется в припадке эпилепсии.
Отец Патрикей вскочил, не зная, как себя вести дальше.
– Помогите! – закричал он. – Помогите кто-нибудь!
Однако Шурик тут же выпрямился и посмотрел на отца Патрикея вполне осмысленным, более того, насмешливым взглядом.
– Для чего вы комедию ломаете, любезный? – закипая, но стараясь не выдавать своих чувств, спросил старенький попик.
Странный тип яростно замахал на него руками, не то призывая убираться вон, не то предупреждая о некой незримой опасности.
Отец Патрикей заозирался, ища помощи, поскольку решил, что этот парень собирается напасть на него, но во дворе было пусто, лишь несколько воробьев безмятежно копошились в пыли. Однако странный тип, видимо, нападать на него не собирался. Он прекратил махать руками и только иронически скалился, демонстрируя желтые неухоженные зубы.
– Будьте здоровы, – пятясь к калитке, неуверенно произнес священник.
– И вам того же, – отозвался Шурик. – Идите с миром, батюшка, и подумайте на досуге о моих словах. Может быть, проникнитесь.
– Я истинной вере не изменю! – несмотря на испуг, гордо ответствовал отец Патрикей.
Все так же пятясь и не спуская взгляда с лица Шурика, он достиг калитки, задом открыл ее, так же задом вышел на улицу и только тут немного пришел в себя. Больше всего его поразили не доводы странного парня, не обоснование его духовных воззрений, а последующее поведение.
«Он, кажется, и вправду сумасшедший, – подумал попик. – А что касается его рассуждений… Они действительно стройны и на первый взгляд вполне логичны, однако это самая настоящая ересь. Что же делать, что делать?.. Ведь этот Шурик, по сути, полностью завладел умами горожан!» Его Крестовоздвиженский храм и раньше-то был не особо посещаем верующими, а нынче и тех не стало. Пусто в церкви. Если так дело дальше пойдет, православная вера в Верхнеоральске рухнет. И ведь не дурак, раз начинает свое черное дело именно с маленького городка. Если раньше отцу Патрикею данное обстоятельство было непонятно, то теперь до него дошел тонкий расчет того, кто затеял эту авантюру. С малого все начинается. С малого! Кто бы заметил этого Шурика в столице? А здесь, в глуши, искорка ереси вполне может разгореться в неудержимое пламя. И ведь подобное уже случалось. Емелька Пугачев начинал свой путь именно отсюда, из этих диких степей. Объявил себя императором Петром, не убиенным, а чудом спасшимся. Тоже вначале вовлек в свою крамолу горстку казачишек, и очень быстро раздул костер бунта до всероссийского пожара. Вот оно что! Этот самый Шурик намерен подорвать устои православия! Он – лжемессия! Что же делать? Как его остановить? Если бы можно было с кем-нибудь посоветоваться. Но с кем? Не ехать же к благочинному. Тот, услышав невероятный рассказ, сочтет его за сумасшедшего. Нет, не то. Остается снова идти к отцу Владимиру и рассказать ему обо всем увиденном и услышанном. И старенький отец Патрикей, непрерывно тряся головой от ужаса и возмущения, заковылял в обратную сторону.

– М-да, – только и смог промолвить отец Владимир, выслушав рассказ своего пожилого коллеги о встрече с тем, кого тот обозначил в своих речах «странным типом». Он задумался, при этом закурил сигарету, от чего по кабинету пополз приятный запах хорошего табака.
Отец Патрикей считал курение одним из грехов, однако ничего не сказал в осуждение. Только поджал губы.
– Значит, говорите, этот Шурик изложил вам основные принципы своей ереси? – спросил отец Владимир.
Отец Патрикей молча кивнул.
– И вы считаете, что он гностик?
– Во всяком случае, его рассуждения очень похожи на гностические, – отозвался отец Патрикей.
– А что это за гностики такие? – неожиданно спросил отец Владимир.
Отец Патрикей в некотором изумлении воззрился на собеседника.
– Да не смотрите на меня с укоризной, – со смешком заметил собеседник. – Не буду скрывать: плохо помню данную тему. Может, когда ее читали, я лекцию пропустил. Пиво ходил пить с семинаристами. А может, она в тот момент казалась настолько нудной, что пролетела мимо ушей. Впрочем, для этого и существуют книги.
Отец Владимир поднялся из кресла, достал с полки толстый том и углубился в чтение. Сигарету он не выпускал изо рта, и пепел, к ужасу отца Патрикея, время от времени падал на страницы.
– Так. Ясно, – сообщил отец Владимир результаты своих исследований. Вот послушайте: «Гностицизм (от греческого «гносис» – знание) – религиозн о-философское течение, представляющее смесь восточной мистики и вульгаризированной греческой, идеалистической философии…». Идеалистической, значит. Идем дальше. «Согласно учению гностиков, существуют два начала – доброе и злое, светлое и темное, – борющиеся между собой». –  Ну это понятно. И у нас так-то. «Мир сотворен не высшим богом, а одним из посредствующих, средних духов, демиургом, и находится во власти злого начала; отсюда и несовершенство мира и зло».  Ага! Это уже ересь! Читаю дальше. «Человек состоит из двух начал: земного – материи – и духа – частицы божества и света. Частица эта страдает в своей материальной оболочке, темнице, силится в ырваться из нее, но не может. Тогда Бог посылает в мир «спасителя», своего сына или одну из своих божественных эманаций (истечений). Спаситель облекается в телесную оболочку и, явившись людям, открывает им таинственные средства вырваться из-под власти материи. Средства эти – истинное «познание» божества и происхождения от него спасителя, «знание» различных обрядов, магических действий, формул молитв и пр. Спаситель, открыв людям тайны божества и средства спасения, попадает во власть злого начала, предается на мучительную смерть, после чего возносится на небо и воссоединяется с отцом» .
Так он что же, и есть Спаситель? – насмешливо произнес отец Владимир и раскатисто засмеялся. – Этот плюгавый хлюпик? Извините, не верю! Тоже мне, новый Христос выискался! И где? В нашей тьмутаракани!
– Вы, дорогой мой коллега, не туда в своих рассуждениях двигаетесь, – стараясь не заводиться, миролюбиво сказал отец Патрикей, однако легкая дрожь головы выдавала его истинные чувства. – Дело не в том: кто он и что он…
– Да как же не туда?! Вы сами себе противоречите! – вскинулся отец Владимир. – Кто же он на самом деле?
– Посланник Князя Тьмы! – веско произнес отец Патрикей.
– Ну уж?!
– И не сомневайтесь. Вспомните, как он вас в церкви поднял.
Отец Владимир потупился.
– Но если так, – через полминуты вскинулся он, – то с ним невозможно бороться.
– Невозможно бороться, если нет истинной веры, – ответствовал отец Патрикей.
– А вы считаете: у вас она есть?
– Да, есть!
– А если есть, то почему вы, во имя Отца и Сына, не изгнали нечисть туда, где ей и полагается быть, а именно – в преисподнюю? – насмешливо спросил отец Владимир.
Теперь пришла очередь отца Патрикея опустить очи долу.
– Вот-вот, – все с той же насмешкой продолжал отец Владимир. – А верой своей кичитесь… А я вот верю не так что бы очень, а урода этого изведу. Впрочем, как мне кажется, дело тут вовсе не в вере, – примирительно произнес он.
– А в чем же? – изумился отец Патрикей.
– Да в том, милый мой старичок, что этот Шурик вовсе никакой не посланец Князя Тьмы, тем более никакой не Спаситель, а обыкновенный прохиндей. Так что ваша вера в данном случае бесполезна. Хоть вы его крестом, хоть молитвой – без толку все это.
– И что же в таком случае делать?
– Сжечь их нужно.
– Как это сжечь?!
– Очень просто. Подпалить дом, и вся недолга.
– Что вы такое говорите, отец Владимир?
– Говорю то, что думаю. Честно говоря, мне и дела нет до этого Шурика. Но! – Тут отец Владимир поднял указательный палец вверх. – Имеются два момента… Во-первых, он унизил меня перед паствой. – Отец Владимир плавно взмахнул руками, точно это были крылья и он собирался воспарить. – А во-вторых, что, собственно, вытекает из первого, прихожане-то – того… Перестали посещать храм. То по воскресеньям было не протолкнуться, а ныне – пустота! Две-три особо стойкие старушки молятся в уголках, и все! Тю-тю! Нетути прихожан. Особенно молодых. Если кто и заходит, так только для того, чтобы потыкать в мою сторону пальцем да похихикать. Так-то вот. Короче, коли власти без сил, я сам сожгу осиное гнездо. Сегодня же сожгу!
– А люди-то?! – с ужасом спросил отец Патрикей.
– Люди? А какие это люди?! Пьянь да рвань. И потом… Дело сие богоугодное. Не жгли ли еретиков и прочих христопродавцев? А вы сами только что толковали: этот Шурик – еретик, да к тому же из преисподней к нам прислан. Значит, сам Господь моими руками искоренит сию скверну. И вас, отец Патрикей, призываю поучаствовать. Я, конечно, и один справлюсь, но все же… Одному Богу молимся, одно дело делаем…
– Никогда душегубством не занимался.
– Помилуйте, какое душегубство? Да и не люди они вовсе. Ну как хотите. Дело ваше. Только, отец Патрикей, заметьте, не я к вам прибежал с воплями: дьявол, дьявол посетил нас! А с сатаной – по-сатанински!
– Бороться, конечно, нужно, но не такими же методами.
– А какими?
– Молитвой, скажем.
– Много вы молитвой наборетесь? Впрочем, это ваше право использовать какие угодно средства.
Отец Патрикей поднялся.
– А может быть, вы решили сообщить им, что я собираюсь их поджечь? – вкрадчиво спросил отец Владимир. – Не советую, батюшка, не советую… Да и кто вам поверит? Последний раз предлагаю присоединиться.
Но отец Патрикей, ни слова не говоря, направился к выходу.

14
Исчадие ада совсем рядом

Удивительные события творятся в крохотном старинном городке Верхнеоральске, что находится, как говорится, «во глубине сибирских руд». Несмотря на малые размеры, в городке кипит жизнь. Еще совсем недавно Верхнеоральск был город как город, каких в России сотни, если не тысячи: провинциальный, сонный и пыльный. Провинция и пыль никуда не делись, а вот сна как не бывало. По непроверенным сведениям, власть в городке захватили казаки, но смогли удержать ее лишь на короткое время. Нынче же Верхнеоральском правит женщина, из той породы, что коня на ходу остановит и в горящую избу войдет… Новая правительница, в идом истинно русская «бой-баба», установила зверские порядки, ввела телесные наказания и обложила данью всех сколько-нибудь состоятельных людей города. Однако жители Верхнеоральска в знак протеста бросили работу и стали жечь свои дома. В городе царит хаос. День и ночь на улицах проходят митинги и народные гуляния, причем даже трудно понять, что происходит в настоящий момент. Но не это главное. Опять же, по непроверенным сведениям, в Верхнеоральске объявился некий чудотворец, воскрешающий мертвецов. Он призывает громить церкви и проповедует культ сатаны. Мы пристально следим за событиями в Верхнеоральске и по мере поступления новых известий будем информировать о них читателей.
Газета «Домыслы и факты»

Нужно отметить: мысль о поджоге чертова дома пришла отцу Владимиру совершенно внезапно. Доселе он ни о чем подобном и не помышлял. Он вообще как будто и забыл, что с ним произошло, и только визит отца Патрикея пробудил в душе отца Владимира чувство гнева. Ощущение возникло такое, точно ему плюнули в лицо, а он не в состоянии стереть плевок.
Отец Владимир был человеком решительным и не привык долго обдумывать предстоящее дело. В его голове быстренько созрел план. Он берет канистру, а лучше большую банку с бензином, и ночью, под покровом темноты, пробирается к картошкинскому подворью, проникает внутрь, обливает бензином углы дома и поджигает его. А касаемо тех, кто находится внутри, то ни его забота, что с ними случится дальше. На все, как говорится, Божья воля. Конечно, лучше бы обойтись без жертв, хотя этот Шурик, несом– ненно, заслуживает весьма серьезного наказания.
Теперь нужно изучить место предстоящей операции. Отец Владимир весьма смутно представлял, где находится дом Картошкиных, и потому пригласил Фросю и попросил, чтобы та растолковала, как до него добраться. Прислуга удивилась странному любопытству хозяина, однако охотно обрисовала дислокацию подворья. Идти туда, по Фросиным словам, от поповского жилища не больше пятнадцати минут. Отец Владимир облачился в партикулярное платье, а именно: джинсы, кроссовки и желтую майку с надписью «Prinston University» и рисунком гадящего кота, собрал роскошные волосы в пучок на затылке, потом немного подумал и водрузил на нос темные очки. Теперь батюшка выглядел точь-в-точь как столичная штучка, какими их представляют по фотографиям в глянцевых журналах. Для Верхнеоральска подобный «прикид», а особенно коса между лопатками были несколько необычны, однако отец Владимир решил изображать иностранного туриста, неведомо какими путями забредшего в городок, и с этой целью сгорбился. Однако не успел он выйти из дома, как инкогнито было раскрыто. Первая попавшаяся старушка радостно приветствовала не совсем удачно замаскировавшегося священнослужителя.
«И черт с ним, – подумал отец Владимир. – Узнали так узнали!» Дальше он зашагал уже не сутулясь.
Картошкинский дом он узнал сразу, поскольку перед ним, как и указывала Фрося, стояла небольшая толпа. Отец Владимир приблизился к забору и заглянул за него. Своего врага он опознал сразу же. Тот, смежив веки, сидел на скамейке перед входной дверью и, казалось, дремал.
– Вот ты где, гад, – еле слышно прошептал плохо замаскированный священник. – Ну, погоди!
Он окинул двор внимательным взглядом. Собака отсутствовала. Это радовало. Значит, помешать ему никто не сможет. К тому же дом, как он и ожидал, был деревянным и весьма ветхим. Значит, заполыхает на славу. А если еще входную дверь подпереть… Нет, нет! Лишние жертвы не нужны. Только бы с этим уродом расправиться. Он мне, гаденыш, за все ответит.
Отец Владимир, увидев все, что ему было нужно, развернулся и зашагал в обратном направлении.
Когда как следует стемнело, он спустился в гараж, где стояла почти новая «Мазда», достал канистру с бензином и наполнил до горлышка две пластиковые колбы из-под «фанты», сунул их в пакет и вновь поднялся в жилые помещения. Тут отец Владимир вновь облачился в мирское платье, только вместо желтой футболки надел черную, подхватил пакет и вышел на улицу.
Ночь была тихой и теплой. Допотопные фонари на деревянных столбах светили, казалось, через силу, словно находились на последнем издыхании. Конусовидные столбы неяркого, теплого света освещали лишь пятачки внизу под собой, и от этого мрак вокруг казался еще гуще и плотней. Отец Владимир неторопливо шел по разбитому тротуару в направлении дома Картошкиных. Настроение попа вовсе не соответствовало задуманному им черному делу. Напротив, священнику почему-то казалось, что он шагает на дружескую пирушку. Возможно, подобные настроения вызывали булькающие в пакете баклаги. Однако в них содержалось отнюдь не вино, а отменный бензин марки «А-98». А быть может, благодушествовал отец Владимир потому, что перед самым выходом принял для храбрости сто пятьдесят граммов очень неплохого дагестанского коньячка. Как бы там ни было, чувствовал он себя превосходно. Отец Владимир даже принялся насвистывать какой-то неопределенный, но весьма залихватский мотивчик, но вовремя одернул себя. Нужно сохранять осторожность.
Вот и дом Картошкиных. Ни огонька. Все крепко спят. Вокруг тишина, только у сарая с заунывным однообразием цвиркает сверчок.
Отец Владимир, несмотря на относительную молодость, был несколько грузноват, да еще облачен в джинсы. Поэтому лезть через забор он не решился. Вместо этого священник избрал самый простой путь – подошел к калитке и осторожно потянул ее на себя. Калитка послушно отворилась. Удача способствовала ему. И он вошел во двор.
На мгновение отца Владимира посетила нелепая мысль: а то ли он делает? Но мстительный поп тут же отогнал ее. Раз уж решился на такое дело, назад пути нет.
Он на цыпочках подошел к самому порогу и вновь прислушался. Где-то в отдалении залаяла собака, ей вторила другая, но брехали они вяло, без злобы, скорее для очистки совести. Отец Владимир остановился у порога и задумался. Он собирался что-то сделать, вот только что? Ах, да. На случай, если кто-то внезапно захочет выйти во двор, нужно подпереть дверь снаружи. Конечно, потом, когда разгорится, подпорку он уберет… Обязательно уберет!
Поджигатель осмотрелся. Глаза его уже привыкли к темноте, и он разбирал отдельные предметы. У сарая стояла прислоненная к стене лопата. Как раз то, что нужно. Поп взял ее и подпер входную дверь. Теперь можно было выполнять основную задачу. Он достал из пакета пластиковую бутылку, отвинтил крышку и щедро оросил бензином нижний венец одного из углов дома. Полностью занятый своим грязным делом, поп и не подозревал, что за его действиями внимательно наблюдают.
А наблюдал за отцом Владимиром никто иной, как отец Патрикей. Свой пост поблизости от картошкинского подворья он занял еще загодя и терпеливо ожидал явления мстительного коллеги часа два, а когда тот появился и вошел во двор, отец Патрикей тоже приблизился к забору и стал смотреть, что делает собрат по стезе. Увидев, как тот подпер лопатой дверь, он от ужаса перекрестился, однако способности к действию не потерял, а тоже отворил калитку.
В отличие от своего собрата отец Патрикей был облачен в старенькую рясу черного цвета и почти сливался с окружающей тьмой. На ногах его были надеты галоши. Поэтому передвигался седовласый попик совершенно бесшумно. Он подкрался к отцу Владимиру и теперь стоял от него всего в нескольких шагах. Отец же Владимир тем временем, не выпуская пластиковой бутылки с бензином из левой руки, правой достал из кармана джинсов коробок со спичками и приготовился к поджогу. Он чиркнул спичкой и еще раз, для верности, решил пролить горючей жидкостью угол дома. В это мгновение со словами: «Остановись, сын мой!» отец Патрикей схватил поджигателя за руку. От неожиданности тот подпрыгнул на месте, причем от толчка бензин пролился на джинсы и кроссовки. Вывалившаяся из пальцев горящая спичка довершила дело. Одежда немедленно вспыхнула. Занялся и дом.
Отец Владимир истошно заорал и закрутился на месте. Между тем упавшая на землю пластиковая бутылка с остатками горючей жидкости тоже полыхнула, добавив пламени, и отец Владимир очутился словно бы в кольце. Куда бы он ни бросался, везде бушевал огонь. В довершение загорелся пакет со второй бутылкой.
Отец Патрикей, успевший отскочить, тем самым не попал в кольцо огня, и теперь бессмысленно прыгал на месте, пытаясь помочь отцу Владимиру. Однако толку от этого не было никакого.
– Горим! – заорали в доме. В дверь заторкали, но поскольку она была подперта, толку от этих толчков оказалось мало.
Теперь отец Владимир пылал уже целиком. Он зачем-то бросился к сараю, тем самым расширив зону возгорания. Отец Патрикей наконец догадался скинуть с себя рясу и набросил ее на пылающего коллегу, однако было уже поздно. Отец Владимир прекратил метаться по двору и упал на землю.
Послышался звук разбиваемых стекол. Из окон стали выпрыгивать обитатели картошкинского дома. В первую очередь Толик освободил дверь, потом вытащил из сеней два ведра с водой и облил угол дома. Рядом суетились близнецы и мамаша.
– На колонку бегите!.. – кричал Толик. – Воды давайте!
Славка и Валька схватили ведра и ринулись к колонке. Мамаша бестолково металась по двору и причитала: «Пожгли, пожгли…»
Однако пламя с дома было почти сбито, теперь горел только сарай.
– А это еще кто?! – спросил Толик, увидев на земле два тела.
– Поджигатели, надо думать, – предположили вернувшиеся с водой близнецы.
– Облейте-ка их, – скомандовал Толик. – Один вроде тлеет.
После того как требуемое было исполнено, присутствующие вновь принялись за борьбу с огненной стихией. На подмогу сбежались соседи, и через полчаса пожар был потушен. Только тут принесли фонари и стали пристальнее рассматривать тех, кого приняли за поджигателей.
– Ба! – воскликнул Толик Картошкин. – Да это наши попы!
Нужно заметить: оба священника являли собой совершенно жалкое зрелище. Отец Владимир вообще больше походил не на человека, а на головешку. Одежда и волосы сгорели, тело было сплошь покрыто запекшейся коркой. Он, казалось, не подавал признаков жизни, лишь время от времени по его обугленному телу пробегали волны дрожи, словно по крупу лошади, которую кусает овод. Отец Патрикей пострадал меньше. Лишь на руках его имелись ожоги, и местами слезла кожа. Однако вид старенького попика тоже был ужасен. Поскольку в попытках потушить своего коллегу он совлек с себя рясу, то теперь на нем имелось лишь исподнее, которое к тому же было черно от грязи и копоти. Такими же черными были лицо и волосы отца Патрикея. Однако он был в состоянии объясняться.
– Значит, вы, отец Патрикей, решили нас поджечь? – принялся за допрос Толик.
– Это не я, – замотал головой несчастный.
– А кто же тогда? – не отставал Толик.
– Не мог отец Патрикей, – заступилась за старенького попика мамаша Картошкина.
– Давай, батя, толком рассказывай, – строго потребовал Толик.
– Это он, – отец Патрикей указал на распростертое рядом с ним тело. – А я помешать хотел.
– Помешать, значится? Интересное дело получается. Один поп пришел поджигать, другой пришел ему мешать. Разъясни: с какой целью он нас жечь решил?
– «Скорую» нужно вызвать, – вмешался стоявший рядом Шурик, – а потом уже разбираться.
– Да он, кажись, помер, – отозвался один из близнецов.
– Ничего не помер, – сообщила мамаша Картошкина. Она только что закончила обследование тела. – Дышит.
– А поджечь он нас хотел, потому что я для него как бельмо на глазу, – вновь вмешался Шурик. – Забыть мне позора не может. А не с вашей ли подачи, батюшка? – обратился он к отцу Патрикею.
Старец потупил мутные очи.
– Сами вы в это грязное дело вмешиваться не желали, однако против того, что его выполнит кто-то другой, не возражали. Во всяком случае, нам о намерении отца Владимира поджечь дом не сообщили.
– Я хотел помешать, – пробормотал отец Патрикей.
– Вот и помешали. Только не совсем удачно. И он пострадал, и мы, и даже вы.
– Не жилец, – произнес один из близнецов, указав на отца Владимира.
– Это уж точно, – подтвердил другой.
– Погодите, ребята, выводы раньше времени делать, – одернул их Шурик. – Дайте-ка я на него гляну. – Он склонился над поверженным священником. – Дышит. А раз дышит, можно поднять. Вы как считаете, мамаша?
Дарья Петровна встала на колени перед отцом Владимиром, потом опустила свою голову к его голове, почти коснувшись ухом щели, которая совсем недавно была пухлогубым ртом.
– Дышит? – спросил Толик.
– Фонарь несите, – приказала мамаша Картошкина. Направив яркий луч на обугленное тело, она внимательно осмотрела его, потом встала и пошла в дом, но скоро вернулась, неся в руках какой-то пузырек и большой кусок мягкой фланели. Она вновь склонилась к неподвижному телу. – Все не так страшно, каковым кажется на первый взгляд, – констатировала она. И стала очень осторожно снимать с туловища и конечностей остатки сгоревшей одежды. Проделав это, она напитала фланель жидкостью из пузырька и с максимальной осторожностью стала смазывать ожоги.
– Это что у вас? – спросил отец Патрикей.
– Медвежья желчь. При ожогах – первое средство.
Тем временем, несмотря на глубокую ночь, народ все прибывал. Люди шли со всех сторон, держа в руках кто фонарь, кто керосиновую лампу, а кто и просто свечку. Через час у дома погорельцев собрался, казалось, весь город. Было совершенно непонятно, с какой, собственно, целью? Не слышно было разговоров. Лишь кто-нибудь напряженно кашлянет или печально вздохнет. Да и смотреть, в общем-то, не на что, однако народ не расходился и как будто чего-то ждал. Однако, несмотря на темноту и скученность, давки не наблюдалось. Словно незримый дирижер руководил толпой. А возле тела продолжала свои манипуляции мамаша Картошкина.
Неожиданно в напряженной тишине заговорил Шурик:
– Давайте поможем Дарье Петровне. Толик, ребята… – Взгляд его наткнулся на стоявшую чуть поодаль Дашу. – И ты… И вы – отец Патрикей. И все, все… кто желает, чтобы он ожил. Поднимите руки над головой и одновременно повторяйте: вставай, вставай… Давайте: раз, два!.. Все вместе! Ну, начали!..
Смутный гул прошел по толпе. Потом раздался многоголосый призыв.
– Вставай!!! – пронеслось над головами. – Вставай!!! – Глас народа звучал как единое неразрывное целое.
– Еще раз! – пропел Шурик. Его дискант приобрел небывалую звучность и мощь. Шурик взмахнул руками, и над городком словно раздался призыв сотен ангелов.
Отец Патрикей выкликал вместе со всеми и вдруг поймал себя на мысли, что еще ни разу в жизни не пребывал в подобном состоянии. В нем сплавились и жажда чуда, и небывалый восторг единения, и всепроникающее чувство безмерной жалости.
«Вот оно, вот оно приближается! – билось в голове предчувствие. – Сподобился на старости жизни! Так неужели этот парень действительно посланец?! Но чей, чей?! А может, он прав? Существует лишь единое нечто, органично вмещающее в себя светлое и темное поровну».
Между тем с обожженным действительно начало твориться нечто непонятное. Дрожь все так же сотрясала тело несчастного, но теперь она перестала быть механической, а скорее напоминала состояние организма при сильном ознобе. Отец Владимир начал едва заметно шевелить пальцами рук, веки, лишенные ресниц, дрогнули. Мамаша Картошкина заметила перемены. Она подняла палец, призывая к молчанию, и когда вокруг наступила глубокая тишина, сообщила:
– Действует! Только что он начал приходить в себя.
Люди, напряженно ловившие каждое ее слово, зашевелились, радостно загомонили…
– Продолжим, братья мои! – возгласил Шурик. Он взмахнул руками, и вновь над городком пронесся единый вопль: «Вставай!»
И тут с обгоревшим телом начали твориться чудеса. Были ли это следствием лечения мамаши, или причиной тому явилась коллективная воля собравшихся возле дома, но он на глазах приходил в себя. Руки и ноги судорожно задергались. Отец Владимир сделал попытку встать, но пошатнулся и вновь рухнул на землю, вернее, на расстеленное на ней покрывало. Прошло минут пять, он вновь зашевелился и на этот раз встал на колени.
– Чудо, чудо!.. – закричали в толпе.
Мамаша подхватила отца Владимира под локоть, а с другой стороны его поддержал отец Патрикей, и обгорелый наконец поднялся на ноги. Теперь при свете многочисленных фонарей и ламп было хорошо видно, что все ожоги уже практически затянула новая кожа.
Вид розовых «заплат», которыми то там то сям было усеяно почти все тело отца Владимира, особенно его ноги, вызывал у собравшихся почтение. Некоторые, приблизившись к нему, пытались осторожно дотронуться до отца Владимира, видимо, желая убедиться, что он не намазан какой-нибудь краской, и убедившись, что кожа вполне обычна, только еще очень тонка, изумленно чесали затылки.
Перед толпой стоял совершенно нагой человек. Глаза его были закрыты, череп покрыт гладкой розовой кожей, сверкавшей в свете фонарей. Казалось, не будь тело таким большим, он только что народился на свет.
Толпа возликовала. Ее рев достиг апогея. Несколько человек, стоявших ближе всего к ожившему отцу Владимиру, подскочили к нему и подняли тело над головами. Дальше его, несмотря на протестующие вопли мамаши Картошкиной, передавали с рук на руки, и отец Владимир плыл над толпой в неизвестном направлении.
– Итак, порок наказан, добродетель восторжествовала, – довольно произнес Шурик.
– В каком смысле? – изумился отец Патрикей. Он стоял возле дома, рядом с остальными соратниками чудотворца и вид имел самый жалкий. Нужно отметить, что и остальные члены команды выглядели не лучше. Все они были перемазаны сажей, да и одеты не лучшим образом – в чем спали, в том и выскочили во двор.
– Еще одно чудо свершили, – удрученно произнес Толик Картошкин, почесывая затылок. – Нас жгут, а мы за это воскресаем поджигателя. Ну не забавно ли?
– Зря мы этому гаду помогли с земли встать, – в один голос заявили близнецы. – Сарай-то вон сгорел. Да и дом пострадал…
– Нужно уметь прощать, – назидательно заметила мамаша Картошкина.
– Думаешь, мать, он бы нас простил? – спросил Толик.
– Как же! – воскликнул один из близнецов, Валька. – Жди!
– А вы, батюшка, как думаете, помиловал бы нас ваш коллега? – спросил Шурик у отца Патрикея.
– Гнев частенько сменяется милосердием, а милосердие – вещь причудливая. То его нет, то вдруг ни с того ни с сего явится в сердце.
– А мне кажется, этот ваш отец Владимир ни за что нас бы не помиловал, – сказал Шурик. – Ведь и дверь лопатой подпер. Значит, хотел, чтобы все мы сгорели.
– Тогда зачем вы его воскресили? – спросил отец Патрикей.
– Сами же сейчас сказали: «Милосердие – вещь причудливая».
– По-моему, просто пыль в глаза людям пустить захотели. Мол, смотрите, на что я способен! Христос воскрешал тех, кого любил. Взять хоть Лазаря… А вы отца Владимира разве любили? По-моему, наоборот.
– С чего вы взяли, что именно я его оживил? Во-первых, он не был мертвым. Вот мамаша подтвердит. А во-вторых, он очнулся и встал по воле масс. Народ этого желал. А воля народа, как известно, закон, – со смешком в голосе закончил Шурик.
– Юродствуете! – горько произнес Патрикей. – Бог вам судья. Ладно. Пойду домой, пока темно и никто не видит, в каком обличье слуга Господа.
– Может, с нами останетесь? – спросил Шурик.
– Нет уж, спасибо. Вы сами по себе, а я сам по себе. Избави Бог от такой компании.
– Ну, как знаете.
Священник ничего не ответил и зашагал прочь.
– Я вас провожу, батюшка, – закричала мамаша Картошкина и бросилась следом. Шурик и его соратники остались в одиночестве.
А жители Верхнеоральска ликовали. Рассвет едва-едва тронул крыши домов и верхушки деревьев, а на улицах городка было столько людей, сколько бывает лишь в какой-нибудь, скажем, престольный праздник или, еще вероятнее, на Пасху. При советской власти такое столпотворение можно было увидеть разве что в очередную годовщину Октябрьской революции. Тот, кого разбудили возбужденные вопли толпы, вскакивал с постели, подбегал к окну и недоуменно таращился на людской водоворот. Потом он поспешно одевался и выскакивал из дома, желая выяснить: что происходит. Очень скоро вновь присоединившегося охватывал беспричинный восторг. Он так же, как и остальные, бессмысленно орал, размахивал руками и всем своим видом демонстрировал безграничное счастье.
Отца Владимира некоторое время несли на руках, потом опустили на землю, а поскольку самостоятельно стоять на двух ногах он, похоже, не мог, попа положили на травку возле забора, да и забыли про него.
Уж и солнце взошло и яркими лучами озарило обезумевший городок, а потом июльское утро уступило место знойному дню, а народ на улицах продолжал резвиться напропалую. На работу в тот день (а это был вторник) никто не явился. Но и в домах почти не осталось граждан Верхнеоральска, разве что уж совсем больные. Зато на улицах царило неслыханное веселье. Молодежь водила хороводы, танцевала под гармошку или под рев бумбоксов, те, кто постарше, просто бессмысленно ходили взад-вперед, обнимались и целовались со знакомыми и полузнакомыми, смачно чмокая друг друга в свекольные щеки. Алкоголь лился рекой. Пили водку, пиво и портвейн, а кой-где и самогон. Но сильно пьяных не наблюдалось. Не заметно было и драк. Все шло вполне благопристойно, словно этой беспробудно веселящейся массой людей руководила некая незримая, но весьма ответственная сила. И все в один голос повторяли короткое слово «чудо!». Что это за чудо такое, никто толком не знал.

Иван Казанджий, как и многие в это утро, проснулся от гомона за окном. Он взглянул на лежащие на стуле рядом с кроватью часы. Четыре! Иван в великом недоумении поднялся и выглянул на улицу. Мимо дома брела нестройная толпа. У большинства, насколько можно было разобрать в рассветном сумраке, на лицах блуждали глупые улыбки. Иван поспешно оделся и выбежал из дома.
– Что случилось? – спросил он у первого же проходившего мимо гражданина, выглядевшего немного «не в себе».
– Чудо! – возвестил тот.
– Какое чудо? – не понял Иван.
– Не знаю точно, но чудо.
Иван пошел дальше, поминутно спрашивая у встречных о причинах массового гуляния в самое неподходящее время. Но никто ничего толком не знал. Большинство, так же, как и первый спрошенный, толковало о каких-то неведомых чудесах, но на вопрос: что же это за чудеса такие? – только улыбалось во весь рот.
Неожиданно Иван столкнулся со своей квартирной хозяйкой.
– Фрося, объясни, что происходит? – попросил он.
Прислуга отца Владимира оказалась осведомлена больше, чем остальные, но тоже не полностью. Она принялась толковать о том, что ее хозяина то ли убили, то ли он сам умер возле дома Картошкиных, но потом, непонятно как, он ожил.
– Каким образом он туда попал?! Кто его убил?! – изумленно вопрошал Иван. Но Фрося только разводила руками.
– А где сейчас отец Владимир?
– Не знаю, милый, ох, не знаю! Вначале его на руках носили, а куда потом дели, не ведаю.
– Как это так, не ведаете?! Может, он дома?
– Нет, милый. Дома его нема. А все почему! Матушка-то изволили отлучиться. К родственникам своим, в Торжок отправились. Вот батюшка наш и зачудил.
Но в чем заключались чудачества отца Владимира, Иван так и не понял. Отпустив Фросю, он решил отправиться в дом Картошкиных, поскольку все указывало, что чудеса берут начало именно оттуда. Не успел Иван прошагать и пятидесяти метров, как чуть не наступил на возлежавшего на траве у забора совершенно голого человека. Сей странный гражданин лежал на боку, лицом к забору, и личность его установить было невозможно. Однако на теле голого имелись характерные приметы. Кожа во многих местах имела вид только что затянувшегося ожога.
«Мертвец! – ужаснулся Иван. – Ничего себе! Трупы уже на улицах валяются».
Превозмогая отвращение, Иван взялся за тело и перевернул его на спину. К его изумлению, «мертвецом» оказался отец Владимир. Вид его вызывал ужас. И лицо, и все остальное тело были покрыты поджившими ожогами, отчего отец Владимир напоминал престарелого ягуара. Вместо роскошных волос в лучах солнца сверкала лысина того неестественного розового оттенка, какой характерен для зада павиана. Глаза поверженного священника были закрыты, но Иван почувствовал – тот жив. Он осторожно потряс отца Владимира за плечо. И тут веки открылись, и на Ивана уставились блестящие глаза.
– Что с вами, батюшка? – изумленно спросил Казанджий.
Губы отца Владимира пошевелились, и он издал нечленораздельные звуки.
– Не понял.
– Погубили, – довольно внятно пробормотал низвергнутый поп.
– Кто?
– Нечистая сила.
– А поконкретнее нельзя?
– Не место тут… Помогите ради Христа!
– Я с радостью… Но почему вы здесь лежите?
– Стыдно в таком виде домой идти. Ведь меня многие знают. Сейчас день, а я наг. Вот и хоронюсь. Пьяным прикидываюсь. Не могли бы вы сходить ко мне домой и принести любую одежду? Правда, жена в отъезде, но должна быть Фрося… Только саму Фросю сюда не надо…
– Сию минуту сбегаю, – охотно согласился Иван.
Фрося действительно оказалась на месте. Вновь увидев перед собой Ивана, она удивленно заморгала.
– Хозяин твой нашелся, – сообщил Казанджий.
– Где он, батюшка? – всплеснула руками старуха.
– Сейчас приведу. Только одежду какую-нибудь выдай, а то он… – Иван не договорил, решив, что и так сказал достаточно.
– Какую одежу? Рясу? – недоуменно спросила Фрося.
– Нет, не рясу. Что-нибудь попроще. Рубашку там, штаны… Обувь… И трусы…
– Он что же, голый?
– Да как сказать… Вроде того.
Челюсть Фроси отвисла. Она принялась охать и креститься.
– Давайте поживей, – поторопил ее Иван.
Наконец прислуга собрала требуемое и с оханьями вручила Ивану пакет. Тот почти бегом отправился в обратный путь.
Отец Владимир располагался все там же. Иван еще издали увидел сверкающие под солнцем внушительные телеса. Казалось, в Верхнеоральске объявились нудисты, во всяком случае, первый их представитель, не смущаясь окружающих, принимал солнечные ванны. Однако «нудист», увидев пакет с одеждой, вскочил, почти вырвал его из рук Ивана и принялся поспешно одеваться.
– Я, знаете ли, свободных нравов, – натягивая трусы, рассуждал он. – Нудизм не осуждаю, даже приветствую, но вот паства, боюсь, не поймет, узрев меня нагим.
– Сколько же вы тут пролежали? – спросил Иван.
– Да порядочно. Часа, может, два…
– И что же, никто из проходящих на вас внимания не обратил?
– Выходит, не обратил. Я вначале вроде как спал. Вернее, не спал, а словно находился в трансе.
– Но что произошло?
Отец Владимир, в эту минуту зашнуровывавший светлые летние туфли, на секунду замер и задумался.
– Каюсь, я собирался поджечь дом Картошкиных, – неуверенно сообщил он.
– Поджечь?!
– Именно. Хотел таким образом разом решить все вопросы. Радикальный способ, конечно, но уж больно достал меня этот доморощенный чудотворец.
– И что же дальше было?
– Прокрался к ним во двор ночной порой. Облил дом бензином, зажег спичку… А потом бутыль вырвалась из рук, да меня же и окатила. И спичка упала на штанину…

– Как это могло случиться?
– Вот уж не знаю. Чародейство, должно… Словом, я загорелся.
– А дом?
– Тоже загорелся. А… Еще этот появился… Отец Патрикей.
– Он-то тут при чем?
– Да черт его знает! Хотел не дать мне исполнить задуманное.
– Он что же, знал о ваших планах?
– Вроде того. – Отец Владимир зашнуровал второй башмак и выпрямился. – Кажется, все в порядке. – Он провел ладонью по голове. – Вот ведь гады какие… Волосы тоже сгорели…
– Погодите, батюшка. Я никак не могу понять… Если вы сильно обгорели, то почему на вас нет ожогов?
– А это что?! – священник ткнул пальцем в розовую лысину.
– Новая кожа, – не сдавался Иван. – Хотя и свежая, но без ран и волдырей.
– Там эта старуха со мной, кажется, что-то делала.
– И только? Вы, видимо, порядком обгорели, но выглядите, несмотря на эти пятна, совершенно здоровым. Ведь так?
– Вроде. А возможно, я и не особенно обгорел. Патрикейка-то, помню, тушить меня бросился.
Иван пожал плечами:
– Волосы сгорели полностью, а на голове ни одной язвы.
– Ну, не знаю… На все воля Божья.
– М-да. Весьма странные дела у вас в Верхнеоральске творятся. А народ почему веселится?
– Да не знаю я ничего! Чувствую только: этот придурковатый парень – Антихрист. И чем дальше, тем больше данное ощущение крепнет. Свершилось! Антихрист посетил наш мир и внес в него сумятицу и прелесть.
– Какую прелесть?
– Народ прельщает. Видите же, люди не работают, по улицам без дела бродят, танцуют, поют, а ведь сегодня не праздник. В церковь ходить перестали… Вот вам еще одна прелесть. Словом, грядет полнейший беспредел. Но я умываю руки. Хватит! Наборолся! Как еще жив остался. Пускай с ним Патрикейка сражается.
– А если он настоящий?
– Это еще почему?
– Только что сказали, «как жив остался». Был бы он Антихристом, наверняка бы вас ухайдокал.
Отец Владимир засмеялся:
– Зачем я ему? Ну, поучил малость…
– Сами себе противоречите.
– Для красного словца, мой друг. Каюсь. Ну да ладно. Идемте ко мне, выпьем по пять капель за спасение раба Божьего Владимира.
– Уж, извините, батюшка. Мне в другую сторону.
– Как знаете. Вы, насколько я понял, при нем вроде летописцем состоите. Еще одно Евангелие хотите накропать. Не советую. Берите ноги в руки и валите отсюда. Потому как настоящие события еще не начались. Попомните мое слово.
Но Иван не стал обращать внимания на пророчества отца Владимира. Он направился к Картошкиным.
Возле их дома, против обыкновения, оказалось довольно пустынно. Конечно, по улице шастали горожане, пребывавшие в приподнятом настроении, однако в картошкинскую калитку никто не ломился. Казанджий заглянул во двор. Здесь все свидетельствовало о недавнем пожаре. Едва заметный дымок поднимался от останков сарая, на земле, в тенистых местах еще не высохли лужи, на земле валялись пустые ведра, одним словом, во дворе царил тот хаос, который всегда характеризует место, в котором случилось несчастье. Однако лица людей, собравшихся на пепелище, не были угрюмы или хотя бы озабочены. Напротив, они светились каким-то отчаянным ликованием. Только физиономия Шурика сохраняла привычное для нее выражение отстраненного покоя. Легкая, ничего не значащая улыбка, вернее, усмешка играла на его губах.
Шурик сидел на скамейке возле крыльца, а вокруг теснились соратники. Рядом на скамейке, крыльце, табуретах разместились Толик, близнецы, Даша Плацекина, сам Плацекин. Мамаша хоть и не сидела, а стояла поодаль, сложив на груди морщинистые руки, но всем своим видом показывала, что она тоже «в деле». Увидев голову Ивана, выглядывающую из-за забора, Шурик махнул ему рукой, приглашая войти.
– Вот и летописец пожаловал, – заметил он.
Все радостно загомонили, словно только и делали, что ждали появления Ивана.
– Теперь, можно сказать, все в сборе, – продолжил Шурик. – И я хочу сделать важное сообщение. Дело в том, братья, что очень скоро нам предстоит расставание.
– Как?! Почему?! – послышались недоверчивые голоса.
– А потому, братья, что я вообще покину этот мир.
– Убьют тебя, что ли? – со свойственной ему прямотой спросил Толик Картошкин.
– Убьют не убьют, – спокойно ответствовал Шурик, – но вроде того…
Услышав подобные новости, собравшиеся пришли в страшное возбуждение.
– Кто посмеет?!. Да мы за тебя!.. – завопили близнецы.
– …Любому башку оторвем! – вторил им Картошкин.
– Скажи нам, кто хочет с тобой расправиться?! – кричала Даша. – Я тому глаза выцарапаю!
Даже Плацекин, хотя и не выразил словами свое негодование, однако вскочил с табурета и взволнованно зашагал по двору. Только мамаша, не меняя позы, иронически взирала на Шурика.
– А не пора ли подкрепиться? – неожиданно заметил тот, резко меняя тему.
– Нет, ты скажи толком!
– Правильно, – вдруг заключила мамаша. – Перед тем, как говорить о чем-то важном, всегда необходимо покушать. На голодный желудок суждения слишком резки, а дела кровавы.
Все в недоумении воззрились на нее, не понимая, о каких кровавых делах она толкует.
– Мы ночь не спали, – продолжала мамаша. – С красным петухом боролись… А теперь еще ты, – она в упор посмотрела на Шурика, – страху нагоняешь. Расслабьтесь, ребята. Давайте обедать.
– А сядем-то где? – спросил Толик.
– Да здесь же, во дворе. Стол из залы несите-ка сюда.
Все вдруг засуетились. Из дома выволокли старый круглый стол, раздвинули его, притащили все имевшиеся стулья и табуреты, а мамаша тем временем занялась стряпней. Примерно через полчаса вокруг стола, покрытого старенькой, чистенькой льняной скатеркой, расселась вся компания.
– Сегодня окрошка, – возгласила мамаша, таща перед собой огромную кастрюлю, доверху наполненную резаными овощами. – Толик, неси из погреба квас. Окрошка – самая еда по такой погоде.
Запотелая пятилитровая банка возвышалась посреди стола. В тех местах, где на нее падало солнце, квас красиво светился янтарным блеском. Рядом с банкой стояла кринка со сметаной, из которой торчала деревянная поварешка, а прямо на скатерти лежали крупно нарезанные куски деревенского хлеба.
– И еще кой-чего имеется, – сообщила мамаша, вытаскивая из-за спины бутыль с неведомой жидкостью, в которой плавали какие-то коренья.
– Самогонка?! – вскричал Толик. – Ты чего это мать творишь? Всю жизнь кричала: «Не пей, не пей!», а теперь сама наливаешь?
– Ничего сынок, сегодня можно, – непонятно заметила мамаша.
– Почему же именно сегодня? – не отставал Толик.
– Да как же?! От огня убереглись. Всем миром нас спасали…
– Ну, раз всем миром… – Толик иронически развел руками. – Тогда конечно. А не боишься: как снова на губу попадет, так потом не остановишь?
– Небольшая опаска, конечно, имеется, – усмехнувшись, сказала мамаша, – но, как мне кажется, напрасная. Думается, ты ее, проклятую, больше в рот не возьмешь.
– А вот мы сейчас проверим! – браво вскричал Толик. – Наливайте!
Когда разномастная посуда, стоявшая на столе, была наполнена окрошкой, залита сметаной и квасом, а в старинные рюмки зеленого стекла плеснули мутноватой жидкости, мамаша встала и произнесла:
– Давайте первую выпьем за добрых людей, которые спасли нас от огня. Дай им Бог здоровья!
К своему собственному удивлению, Толик кое-как проглотил лишь половину содержимого объемистой рюмахи, поперхнулся и поставил ее на стол.
– Не идет, – удивленно и разочарованно сообщил он, – а вам, братцы? – спросил он у близнецов.
– И нам тоже, – в один голос заявили Валька и Славка.
– Странно.
Сидящие засмеялись, задвигались. Некоторое напряжение, присутствующее за столом, было снято. Народ уминал окрошку, действительно в эту знойную пору бывшую очень к месту. Все молчали, слышалось лишь сопение и чавканье. И вдруг тишину нарушил Шурик.
– А я хочу выпить, – сказал он, – за скорое расставание.
– Ну вот… – протянул Толик. – Опять двадцать пять. Куда, интересно, ты денешься?
– Я же сказал: меня вскорости заберут от вас.
– Да кто, кто?!. Объясни толком.
– А предаст меня один из вас, – продолжил Шурик, не обращая внимания на реплику.
Ломоть хлеба из руки Толика плюхнулся прямо в тарелку с окрошкой.

15
В капкане ужаса

В  предыдущем номере нашей газеты мы уже сообщали о из ряда вон выходящих событиях в Верхнеоральске. И, как нам стало известно из сообщения по телефону нашего специального корреспондента, дела там нынче творятся все более странные, если не сказать, страшные. Начнем с того, что новая градоправительница, та самая бой-баба, упоминавшаяся в заметке «Исчадие ада совсем рядом», в качестве меры пресечения народного ликования ввела в городе комендантский час и привлекла к патрулированию воинские части. Начиная с десяти часов вечера, по улицам ездят машины с солдатами и ходят вооруженные патрули. Изловленных граждан, которые нарушили этот самый час, волокут в комендатуру, где… порют!!! Вот такая нынче у нас демократия! Введение телесных наказаний, применение которых противоречит Конституции Российской Федерации, свирепая градоправительница обосновывает собственным указом, в котором она временно приостанавливает действие Конституции на территории Верхнеоральска. Вот такие-то пироги, дорогие читатели! Куда же мы катимся? Что касается мнимого чудотворца, о котором мы тоже писали, то им оказался обычный беглый душевнобольной, выдававший себя за Иисуса Христа.
Газета «Домыслы и факты»

В начале сего повествования мы уже упоминали, что в Верхнеоральске имелась тюрьма, да не простая, а «крытка», как именуются в определенной среде учреждения подобного типа. Тюрьма располагалась в нескольких километрах от города и представляла собой прямоугольное здание из красного кирпича. Поскольку построили здание еще до революции (или, как нынче принято выражаться: до «Октябрьского переворота»), то оно отличалось от привычных бетонных домзаков советской поры и архитектурой напоминало средневековый замок. С замком верхнеоральскую тюрьму сближало и то обстоятельство, что она была полностью автономна, городским властям не подчинялась и жила совершенно обособленно, словно укрепленная крепость посреди враждебного мира кочевников.
«Пустыня Тартари», – как-то выразился один интеллектуальный зэк, сидевший здесь за крупные финансовые злоупотребления. Что конкретно имел в виду этот умник, никто так и не понял, однако товарищи по несчастью на умного зэка посмотрели с уважением.
Та часть персонала тюрьмы, которую принято называть «вольняшками», набиралась, конечно, из жителей городка, однако жила в домах при тюрьме и с горожанами особых контактов не поддерживала. По этой причине о событиях в Верхнеоральске в «крытке» попросту не знали, а если кто и слышал, то не придавал им значения.
Руководил тюрьмой подполковник Пантелеев, известный среди заключенных под кличкой Зубная щетка, поскольку своим видом напоминал именно этот предмет личного обихода. Был он высок, сутуловат, худ и имел прическу «ежик». Причем его волосы, упругие как барсучья шерсть, имели тот оттенок цвета, который именуют «соль с перцем». Кроме внешности, прозвище Зубная щетка Пантелеев заслужил еще и за то, что очень щепетильно относился к утреннему туалету своих подопечных. Он придирчиво следил за тем, чтобы все заключенные непременно умывались, брились, а главное, чистили зубы.
Имел место такой, с позволения сказать, случай. Как-то раз в «крытку» прибыл некий, довольно известный уголовный авторитет, придерживавшийся понятий «отрицалова», то есть не желавший соблюдать режим и подчиняться приказам администрации. Узнав, что начальник тюрьмы очень требователен к вопросам личной гигиены контингента, авторитет, назовем его Савик, долго смеялся.
– Ну, прям пионерский лагерь, – хохотал он. – А я вот сроду не чистил зубов и чистить не собираюсь. Я только хаты чищу.
Он настолько открыто издевался над гигиеническими традициями тюрьмы, что привлек к себе внимание начальника. Суд и расправа последовали незамедлительно. На первый раз Савик получил трое суток «шизо», другими словами, карцера. Однако карцер не сломил Савика. По выходе он продолжал игнорировать чистоту зубов, за что во второй раз отправился в штрафной изолятор, на этот раз на пять суток. Отсидев положенное, Савик, однако, не одумался, а вместо этого зашил себе рот суровыми нитками. Последовал новый виток пребывания в изоляторе.
Тут нужно заметить, что именно в связи с зашитым ртом Савика состоялось знакомство Зубной щетки и мадам Плацекиной. Тюремный врач был в тот момент в отпуске. Для вскрытия рта Савика пришлось пригласить специалиста из городской больницы. Таковым оказалась Людмила Сергеевна.
Зубная щетка – Пантелеев, кроме своего маниакального пристрастия к личной гигиене, отличался еще и старомодной, рыцарской галантностью. При знакомстве с любой представительницей женского пола, начиная от посудомойки и кончая женой генерала, начальника регионального ГУИНа, он обязательно целовал даме ручку. Дальше Пантелеев действовал по обстоятельствам, но обычно, незамедлительно, по-гусарски, переходил в стремительную атаку. И, нужно сказать, частенько добивался победы. Если же предмет атаки оказывался более стоек, чем ожидал Зубная щетка, Пантелеев, как и следовало гусару, не особо расстраивался и принимался искать новый объект удовлетворения своих вожделений. Узрев пышные формы мадам Плацекиной, подполковник немедленно «сделал стойку». Людмиле Сергеевне тоже нравились галантные мужчины при погонах, и она охотно откликнулась на заигрывания Зубной щетки. Однако настоящего романа не получилось. После двух встреч, которые состоялись тут же в тюрьме, в «комнате для свиданий», интрижка тихо умерла к обоюдному удовлетворению обеих сторон. Людмила Сергеевна посчитала, что дальнейшая связь ей ни к чему, да и как мужчина Зубная щетка не представляет особого интереса, поскольку в постели ведет себя, против ожиданий, скованно, к тому же сильно потеет. (Не отсюда ли его маниакальная приверженность к личной гигиене?) Подполковник же, узрев в натуре роскошные телеса Плацекиной, тоже оказался разочарован. Одетой она выглядела намного аппетитнее. Однако расстались они вполне мирно, а теперь даже изредка перезванивались. Вот к нему-то, к Пантелееву, Людмила Сергеевна и решила обратиться за помощью.
Тут нужно заметить, что Плацекина была, возможно, одним из немногих, если не единственным человеком, который не поддался всеобщей эйфории стихийного разгула. Вид бесцельно слоняющихся толп привел ее в ужас. Народ резвился напропалую, забыв о работе, забыв о доме, в конце концов! Нечто подобное происходит в Рио-де-Жанейро, во время карнавала, но карнавал тщательно организован, а здесь налицо полнейший хаос и анархия. В народ словно бес вселился. Людмила Сергеевна походила по улицам, понаблюдала за происходящим и пришла к выводу: если это безобразие продолжится еще некоторое время, ее дни в качестве главы города сочтены.
Несложно было дознаться, откуда исходит анархия. Конечно, у ее истоков стоял все тот же шизоидный молодец, именуемый Шуриком. Он продолжал мутить народ все с той же последовательной беззастенчивостью.
Плацекиной доложили: началом массовых беспорядков явился поджог священником Всесвятской церкви отцом Владимиром дома Картошкиных. Поджог не удался. Поп будто бы сам сгорел, однако потом ожил. Это было дико и непонятно, но в последнее время в городе случилось много странных событий. Кстати, ее восхождение на руководящий Олимп стояло в ряду этих событий одним из первых. Но сейчас у Людмилы Сергеевны не было времени и желания раздумывать над зигзагами собственной судьбы. Ей хотелось руководить. И руководить хорошо! И чтобы все встало на свои места, нужно, как она полагала, уничтожить источник смуты, а именно странного типа, обитающего в доме Картошкиных. Кто мог это сделать?
Милиция в лице ее муженька практически устранилась от поддержания правопорядка в городе. Людмила Сергеевна сегодня видела, как все эти сержанты, лейтенанты и капитаны, даже не сняв формы, орут на улицах песни непотребного содержания, прилюдно лакают водку и пиво и всем своим видом демонстрируют полное небрежение дисциплиной и субординацией.
Казаки? Ее предшественник Костя Тимохин попытался навести порядок. Но где он теперь? Лежит в реанимации под капельницей!
И тут Людмилу Сергеевну осенило. Подполковник Пантелеев, вот кто может помочь!
Она немедленно сняла трубку и набрала нужный номер, а когда услышала знакомый голос, тут же выпалила:
– Здравствуй, Жора! – подполковника величали Георгием Захаровичем. – Мне нужно немедленно с тобой переговорить.
– Так в чем же дело? – со смешком произнес Зубная щетка.
– Не по телефону.
– Тогда приезжай ко мне.
Людмила Сергеевна пошла в гараж, вывела казенную «Волгу» и, поскольку шофера не имелось (Вася был в бегах), сама села за руль и направилась к тюрьме.
Подполковник встретил ее с распростертыми объятиями в самом прямом смысле слова. Облобызав ручку, он усадил ее в массивное, старомодное кресло, которому по виду был не один десяток лет. Вообще, кабинет Пантелеева сочетал в себе строгий канцелярский стиль с отдельными атрибутами музейного зала. Здесь имелся длинный стол в форме буквы «Т», посреди которого на хрустальном подносе высился здоровенный кувшин и три массивных стакана. Над головой начальника висели портрет Дзержинского и резной двуглавый орел. К одной из стен прилепилась стеклянная витрина с кудреватыми поделками тюремных умельцев: иконами, пейзажами из цветного песка, шкатулками, ножами, зажигалками. Наиболее причудливым экспонатом были шахматы из поделочного камня, фигурки которых изображали адвокатов, судей, надзирателей и зэков, а доска являла собой тюремную решетку, изготовленную из разноцветного металла и врезанную в цельный кусок полированного дуба. Эти шахматы были предметом особой гордости Зубной щетки.
– Итак, Людочка, что привело тебя в нашу скромную обитель? – несколько игриво поинтересовался Пантелеев.
– Ты знаешь, Жора, я нынче стала руководителем нашего города.
– Наслышан. Поздравляю! Расскажи, каким же образом?..
– Об этом потом. Вначале о деле. А дело это в том, что у нас в Верхнеоральске завелся один тип – возмутитель спокойствия…
И Людмила Сергеевна стала рассказывать о событиях, имевших место в городке. Подполковник с интересом слушал не совсем связное повествование, а когда Людмила Сергеевна дошла до описания расправы над Шуриком, даже изобразил на своем длинном, лошадином лице непроизвольное изумление.
– Однако наказание не вразумило этого молодца… – горько произнесла Плацекина.
– Даже так?
– Вот именно.
– А этот казачий атаман? Ты, как я понимаю, заняла его место? С ним-то что потом случилось?
– Разбился в автокатастрофе, – небрежно бросила Людмила Сергеевна.
– Рассказывай дальше, – потребовал явно заинтересованный подполковник.
И Плацекина, не жалея красок, принялась расписывать те, по ее словам, «ужасы», которые нынче творятся на улицах некогда тихого и спокойного Верхнеоральска.
– Н-да, дела… – неопределенно произнес Пантелеев. – И ты хочешь?..
– Да! – подтвердила Людмила Сергеевна недосказанный вопрос. – Требуется твое участие! – твердо произнесла она.
– Каким то есть образом?
– Ты должен послать в город войска.
– Но войска не в моем подчинении.
– Ну, не знаю… У тебя же есть солдаты?
– Кое-какие, безусловно, имеются.
– Вот и отлично. Это как раз то, что надо. Ты должен послать несколько групп в город. И чтобы они были с автоматами. Для наведения порядка, так сказать. Чтобы ходили по улицам, разгоняли эту шваль, а в случае чего постреляли немного. Конечно, в воздух. Это первое. Ну и потом ты должен арестовать этого типа и посадить его в камеру.
– Но на каком основании? Даже если он совершил нечто противоправное, его вначале должны задержать органы правопорядка, потом должен состояться суд, а уж тогда, на основании приговора, его можно заключить под стражу.
– Ты, Жора, не учи меня правовым основам, – резко изрекла Людмила Сергеевна. – Основание у тебя будет такое. Я издаю указ о введении в городе чрезвычайного положения, тем самым отменяю действие Конституции.
Пантелеев засмеялся:
– Ну, ты даешь!
– Обстоятельства, понимаешь ли, чрезвычайные. Ты даже не можешь себе представить, что творится в городе. Это бунт! Самый настоящий бунт!
– Но ведь граждане, насколько я понимаю, не выдвигают каких-либо политических требований.
– Этого только не хватало! Достаточно того, что они не работают, ходят по улицам, пьют водку и горланят песни.
– Интересно бы посмотреть.
– Так поехали. Своими глазами увидишь весь этот бардак. Но, повторяю, не в выходках отдельной, самой недисциплинированной части населения дело, а в том, кто их подбивает на бесчинства, а именно – в этом негодяе.
– Людочка, я тебе верю и охотно готов помочь, но не могу. Я – человек военный, и мне нужно предписание. Ведь твой мужик, насколько я знаю, мент? Вот пускай он и занимается.
– Мой, как ты его называешь, «мужик» сам находится под влиянием этого типа. Скажу больше – он один из его сторонников.

– Вот даже как, – удивленно произнес подполковник.
– Органы милиции полностью деморализованы, – веско продолжала Людмила Сергеевна. – Никто никому не подчиняется. Я же говорю: анархия! Дай людей для наведения порядка!
– Ну, допустим, я выделю несколько солдат для патрулирования.
– Этого будет достаточно.
– Но с человеком, который, как ты утверждаешь, мутит воду, я совладать не в силах.
– То есть как?!
– Да очень просто. Нужен документ, на основании которого я могу его задержать.
– Такой документ будет! – твердо сказала Людмила Сергеевна.
Часа через два после окончания визита главы Верхнеоральска к коменданту тюремного замка на улицах городка появились внутренние войска. К зданию городской администрации в открытом «газике» подъехали, не считая водителя, лейтенант и двое рядовых, а из следовавшего за ним микроавтобуса «Газель» вылезли еще пятеро бойцов. Солдаты были при автоматах, а у лейтенанта на боку висел табельный «макаров».
Лейтенант поднялся в кабинет к Людмиле Сергеевне, где, как видно, получил соответствующие указания, потому как быстро и деловито организовал две патрульных группы, по три человека в каждой, а сам вместе с бойцом вновь уселся в «газик», и тот медленно двинулся вперед.
К этому часу, а дело шло к вечеру, веселье в городке несколько поутихло. Народу на них еще хватало, но недавний кураж, казалось, улетучился, как улетучиваются из открытой бутылки с пивом пузырьки газа. Часть населения еще болталась без дела, попивая прямо из горлышка горячительные напитки, кто-то нет-нет да и затягивал песню, а некоторые, наиболее уставшие, отдыхали тут же под заборами на мягкой травке. На шагавших посереди улицы солдат если и обращали внимание, то только для того, чтобы предложить им выпить. Но те поначалу имели вид строгий и неприступный. Поигрывали висевшими на плечах автоматами, угрожающе таращили глаза. Однако скоро и они расслабились. Воротнички гимнастерок были расстегнуты, рукава засучены, на лицах появились улыбки, а самый смелый украдкой хлебнул винца. Солдаты не понимали, для чего их сюда послали. Перед выходом из тюрьмы им сказали: в городе беспорядки, их нужно прекратить, а на деле никаких беспорядков не наблюдается. Люди просто веселятся. Правда, непонятно: с какой стати? На дворе будний день… Но причины для веселья могут быть разными. Им-то какое дело? Однако приказ есть приказ.
После восьми вечера, когда начало чуть заметно смеркаться, на улицах раздался каркающий глас мегафона. Вещал лейтенант. Он сообщил населению, что согласно указу главы Верхнеоральска в городе с одиннадцати часов вечера и до шести часов утра вводится комендантский час. Это было действительно интересной новостью. Далее мегафон выдал: «…В означенный срок на улицах без специального пропуска появляться запрещено. Нарушившие постановление будут арестовываться вплоть до дальнейшего решения координационного совета».
Сообщение привело жителей в полное недоумение. Что это за совет такой с непонятным названием? И на каком основании запрещается по ночам бродить по улицам? Кое-кто не внял угрозам и продолжал резвиться на улицах даже после означенного часа. Такие, с позволения сказать, «субчики» задерживались и доставлялись в городское управление милиции, где наскоро была организована чрезвычайная комиссия, следившая за исполнением указа главы администрации города. Руководила ЧК все та же Людмила Сергеевна Плацекина, при ней состоял подручный из числа казачков Кости Тимохина старый испытанный боец дядя Коля Горожанкин, славившийся своей рассудительностью. Лихая парочка немедленно вершила суд и расправу. Большинство приговаривалось к легкой, профилактической порке (мужской пол получал пару-тройку ударов плетюганами, женский – такое же наказание, но розгами), потом задержанных отпускали домой, но не всех. Кое-кто из особо буйных отправлялся коротать ночь в каталажке. К двенадцати часам порядок на улицах был в общем и целом наведен. Горожане мирно почивали в своих кроватках, лишь некоторые беспокойно ворочались, потирая поротые задницы.
Людмила Сергеевна, председательствующая на скоростном «военно-полевом суде», то и дело касалась дланью красных, воспаленных глаз. Ей ужасно хотелось спать, однако чувство долга, которым в настоящий момент она была пропитана до предела, не позволяло успокоиться на достигнутом. Требовалось ее присутствие, и она готова сидеть в этом прокуренном вонючем зальце, за древним колченогим уродом, столешница которого исписана всякой чепухой типа: «Мишка П. импотент». Кстати, полная фамилия этого несчастного Мишки, хотя и была замазана чернилами, однако читалась вполне разборчиво, и совпадала с фамилией Людмилы Сергеевны, чем приводила ее в некоторое смущение. Хотя Плацекина знала наверняка: сие утверждение не имеет ничего общего с конкретными фактами, однако чувствовала себя в какой-то мере оскорбленной.
Но главной целью, державшей ее здесь, была тайная надежда, что патруль в один прекрасный момент задержит и приведет если не самого «джинсового» негодяя, то хоть кого-нибудь из его приверженцев. И когда всякая надежда уже, казалось, была потеряна, удача улыбнулась председателю чрезвычайной комиссии. В лапы патруля попал Иван Казанджий! А предшествовали этому следующие события.

Мы уже рассказывали о трапезе, проходившей на картошкинском подворье. Иван сидел вместе со всеми, старался больше слушать, чем говорить. Он отдал должное замечательной окрошке, выпил изрядную чарку первача и несколько захмелел. Алкоголь, против обыкновения, произвел на него не совсем обычное действие. Сломал какую-то запорную перегородку, что ли. И не сдерживаемая ничем ирония широкой волной затопила сознание. Сам обед и речи, произносимые на нем, казалось, очень сильно что-то ему напоминали. И скоро он понял – что именно. Перед ним чуть ли не дословно разыгрывалась ключевая сцена из Евангелия, а именно «Тайная вечеря». Шурик – Христос, толкующий о скорой кончине, предрекающий и пророчествующий, а все они – апостолы, напряженно внимающие словам Учителя.
Проведя в мыслях эту простую, но столь очевидную аналогию, Иван непроизвольно усмехнулся, но, к счастью, никто не обратил внимания на его реакцию.
Теперь неоднократно мелькавшая в голове неясная мысль о том, что Шурик попросту душевнобольной, оформилась в конкретную форму. Да ведь и «мессия» не отрицает, что провел некоторое время в психиатрической лечебнице. Сам же рассказывал… И того врача, который приезжал в Верхнеоральск из Соцгорода, а потом погиб при неясных обстоятельствах во дворе дома Соколовых, Шурик знал в лицо. Итак?.. Итак, скорее всего, этот странный малый просто-напросто душевнобольной. Начитался Священного Писания и вообразил себя вторым Иисусом. Надо думать, подобная мания не так уж редка. Поэтому и соратников выбрал себе из опустившихся людей. Малограмотные ребята не особенно вдумываются в суть происходящего. Для них главное – наличие личности, которой они могли бы поклоняться.
А чудеса?
Да какие там чудеса! Оживление Толика Картошкина, скорее всего, обычная случайность. Просто так совпало. Перепил Толик. Результат – глубокий обморок. А на кладбище во время похорон хлынул ливень. Холодная вода привела малого в чувство. Вот и все чудо! Еще чего он сотворил? В церкви поднял в воздух попа. Видели многие, и потому нет повода сомневаться. Но внятного ответа, как Шурик смог проделать подобную штуку, никто дать не может. Вот, пожалуй, единственный, необъяснимый факт. Хотя – почему необъяснимый. Возможно, отца Владимира подняла в воздух собственная вера. Ведь имели же место факты, когда священник, вдохновленный собственной проповедью, возносился над кафедрой, за что и был канонизирован. Так сказать, произведен в святые. Правда, это происходило в Средние века и не в России. Остальные, с позволения сказать, «чудеса» и чудесами-то не являются. Ребенок похороненный с кладбища явился? Где зафиксирован факт смерти малютки? А если и зафиксирован, – вскрытие-то не производилось. Как, впрочем, не вскрывали и Толика Картошкина. Кстати, если Шурик – чудотворец, то с какой стати дал себя выпороть? Захотел создать себе репутацию страдальца? Что ж. Резонно.
Хорошо. Допустим, он самый обыкновенный псих. Но тогда как понимать пророчества Нострадамуса? Ведь у него четко назван год и место появления: 2007, охвостье Гиперборейских гор. Но ведь Нострадамус, насколько помнит Иван, называет новоиспеченного пророка лжемессией. Лже!.. Даже если допустить, что Шурик послан в мир откуда-то извне, то все равно он темный. А для большей достоверности использует евангельскую фактуру и терминологию. И мутит, мутит воду! Взять хоть этот городок. Был спокойным, тихим, а сейчас… Все здесь стало наперекосяк. И главное, непонятно, какие цели он преследует. Создает новую религию? Пытается переделать мир? Да нет же, нет! Все это – иллюзия. Он просто болен. А предсказание Нострадамуса? Совпадение? Может, и так, а может… Вдруг все подстроено? И с чего началось? С брошенного скита в тайге? А может, еще раньше? С прихода Мишки?! Но кому и зачем это нужно?! Нет, это уму не постижимо! Чтобы кто-то задумал, спланировал и исполнил многоходовую комбинацию, цель которой совершенно не ясна. Но не ясна ему, а тому, кто это затеял, очень даже понятна…
Смутные мысли тяжело ворочались в захмелевшей голове Ивана. Самогон оказался весьма крепок, да и действие напитка было необычно, словно в нем содержался не только алкоголь, но и какой-то галлюциноген. В конце концов он задремал. И сны ему виделись какие-то тягучие и невнятные, без начала и без конца. Казалось, вот-вот ухватишься за веревочку смысла и размотаешь клубок, ведущий к самой сути, однако кончик постоянно ускользает между пальцев.
Когда Иван очнулся, было уже совсем темно. На неубранном столе, среди грязных тарелок и хлебных корок чадила керосиновая лампа. Кто-то спал, уронив голову прямо на стол. Иван поднялся и взглянул на часы. Ого! Время перевалило за полночь. Он сделал нетвердый шаг, покачнулся… Надо же так набраться! При этом, насколько он помнил, пили весьма умеренно. Что ж. Пора домой, вернее, в съемную комнату, где он остановился.
Иван вышел на улицу. Вокруг не было ни души. Прокричала вдалеке ночная птица. Ей ответил не проспавшийся петух. Редкие фонари бросали на землю снопы тусклого ядовитого света, а клубившиеся в его лучах сонмы насекомых принимали самые причудливые очертания. Внезапно Ивану показалось, что под одним из фонарей в призрачном конусе пляшет маленький чертик. Он тряхнул головой. Надо же! Чего только не привидится. Но чертик не исчезал. Он резвился напропалую: кувыркался через голову, сучил ножками-лапками, растягивал маленький ротик в язвительной гримасе, высовывал из него красный, раздвоенный язычок, отчаянно размахивал длинным, голым хвостиком.
Иван протер глаза. Чертик подпрыгнул и завис в воздухе. Позолоченные копытца поблескивали, словно крошечные червонцы.
– Бред! – вслух произнес Иван.
Не успели прозвучать эти слова, как чертик, сделав из хвоста восьмерку, метнулся в верхнюю ее петлю и исчез, оставив после себя выхлоп разноцветных искорок. Иван, разинув рот, зачарованно следил, как искры сложились в непристойное слово, а потом стали медленно гаснуть. В этот момент кто-то цепко ухватил его за плечо. Наш герой резко развернулся, но держали крепко. Перед ним стоял тщедушный солдатик азиатского вида с красными погонами на плечах. На груди азиатца висел «калашников».
– Еще одна попался, – довольно сообщил солдатик кому-то, кто скрывался в густой тьме.
– Тащи его, Асхат, в комендатуру. Там разберутся.
– Идем, сестра, – хохотнул солдатик, ткнул Ивана дулом в бок.
– Ты не черт? – невольно вырвалось у Ивана.
– Почему черт? Зачем черт? Я рядовой Галимутдинов. А ты, сестра, видать, крепко заколдырил. Ну, иды, иды…
– Куда? – не понял Иван.
– А вперед. И не беги, а то… – солдатик вновь ткнул Ивана дулом автомата, и тот послушно затопал посередине совершенно пустой улицы.
Ночь была по-прежнему нежна. Ни шепота, ни вздоха не раздавалось из ее недр. Лишь грустно пискнет какая-нибудь неустроенная птаха, да стукнется о землю и с нежным звоном рассыплется упавшая с небес звездочка.
Когда Иван проходил мимо очередного фонаря, он поворачивал голову и пристально вглядывался в конус света, чуть заметно колышущийся под ним, однако чертей больше не наблюдалось. И хотя предыдущее явление нечисти несомненно было фантомом, он не мог отделаться от ощущения, что фантом этот вот солдатик Галимутдинов, а черт вполне настоящий.
Наконец подошли к какому-то большому зданию, типа школы, фасад которого едва освещала полудохлая лампочка. Иван понял: его ведут именно сюда. Галимутдинов нежно, но цепко ухватил нашего героя за руку и потащил за собой, как тащит к педанту-директору несчастного первоклашку-очкарика свирепая училка-климактериалка. А ребенок всего лишь громко пукнул во время урока. О боги! Покарайте этих горе-педагогов, убивающих в детях тягу к знаниям.
Вошли в какой-то угрюмый зальчик, напоминающий внутренности общественного сортира. За столом сидели двое: женщина средних лет, а рядом крупный, пожилой мужчина в гимнастерке с расстегнутым воротом, украшенной бутафорскими крестами, с носом картошкой и запорожскими усами. Это и был пресловутый ветеран казачьего движения в Верхнеорльске дядя Коля Горожанкин. Дядя Коля выглядел, как Тарас Бульба на иллюстрациях художника Кибрика к одноименному произведению.
– Так, – уныло произнес «Тарас Бульба», – еще один пожаловал. – Что-то личность твоя, братец, мне не знакома. Ты кто?
Иван сдержанно отрекомендовался.
– Значит, ученый-историк, – с веселым изумлением констатировал дядя Коля. – А почему шатаешься по улицам в неположенное время?
– Не понял?
– Ах, не понял. Ты что, историк, не слышал о комендантском часе?
– О чем?! – Ивану показалось, что в придачу к зрительным у него начались и слуховые галлюцинации.
– О комендантском часе, – с расстановкой произнесла женщина, и Иван в первый раз посмотрел на нее внимательно. Перед ним сидела довольно плотная гражданка средних лет, лицо которой можно было бы назвать приятным, если бы не плотно сжатые губы и стеклянные глаза, которые абсолютно ничего не выражали.
– Не слышал, – отозвался Иван, еще ничего не понимая.
– А между тем население об этом было широко оповещено. Короче говоря, вы нарушили мой приказ и должны понести наказание.
– А вы кто? – в свою очередь, спросил Иван.
– Глава этого города.
– А я в вашем городе не проживаю, – отозвался Иван.
– Не имеет значения.
– Как это не имеет?! И вообще, кто дал вам право вводить комендантский час?
– Должность, занимаемая мною, дает такое право.
– Это произвол и беззаконие! – заявил Иван. – Вводить чрезвычайное положение в отдельно взятом регионе может лишь губернатор этого региона, причем при согласовании с президентом страны. А ведь вы – не губернатор. Да и на каком основании меня задержали? Иду себе по улице, никого не трогаю, возвращаюсь из гостей, вдруг хватают, тащат… Куда, почему?..
– У кого же, интересно, вы гостевали? – вкрадчиво спросил «Тарас Бульба».
– У Картошкиных.
Тут сидящие зашевелились, запереглядывались, словом, пришли в некое возбуждение, причину которого Иван не понял.
– И выпили, наверное, с Толькой, – с понимающей улыбкой заметил «Тарас Бульба».
– А это тоже запрещено? – иронически спросил Иван.
– Нет, почему же, – несколько смягчила тон женщина.
– А какое, позвольте узнать, наказание для таких, как я, предусматривается.
– Плетюганы, – ласково сообщил «Тарас Бульба».
– Извините, не понял?
– Выпорем вот этим, – все тем же ласковым тоном ответствовал пышноусый казак и достал из-за голенища сапога ременную плеть. – Очень, знаешь ли, полезно для прочищения мозгов.
– Вы что, с ума сошли! Только попробуйте! Да я на вас в суд подам!
– А подавай, – весело произнес «Тарас Бульба».
– Да я вас на всю страну ославлю! Не пройдет и трех дней, как сюда приедет телепередача «Человек и закон»! Сам Пиманов приедет!
– И Пиманова выпорем, – со все тем же бесшабашным озорством заметил пышноусый.
– Погоди, дядя Коля, – оборвала бесстрашного казачину глава города. – Все бы тебе пороть. Молодой человек где-то, наверное, прав. Поскольку он не житель нашего города, к тому же не знал о введении комендантского часа, наказывать его, собственно, не за что.
– А я бы выпорол, – веско сказал дядя Коля и хлопнул по столу плеткой, отчего пыль полетела в разные стороны, и Иван чихнул.
– На своих тренируйся, – нисколько не смутилась женщина, – а чужих не трогай. И вообще, дай-ка нам с молодым человеком потолковать наедине.
– А и пожалуйста, – нисколько не обиделся «Тарас Бульба», подхватил свое оружие и покинул присутствие.
Некоторое время Казанджий и начальственная женщина изучающе взирали друг на друга, потом на лице руководительницы появилась неопределенная, но как будто располагающая улыбка, и она поинтересовалась:
– А скажите, Иван?..
– …Петрович.
– …Иван Петрович, с какой целью вы пожаловали в наш городишко?
– Ну… Допустим, к отцу Владимиру приехал… В гости.
– Допустим – в гости. А на самом деле?
– Я же говорю: в гости! Какие основания у вас мне не верить?
– Вы что же, давно с ним знакомы?
– Да как сказать…
– Ну, для чего вы, Иван Петрович, темните? С отцом Владимиром вы, может быть, и знакомы. Но едва-едва. А на самом деле… – Тут руководящая женщина сделала многозначительную паузу. – На самом деле вы прибыли в Верхнеоральск для того, чтобы устроить у нас заваруху.
– Какую заваруху?
– Вам видней, – произнесла она со значением.
– Не понимаю, о чем вы говорите.
– Да как же… Чего уж теперь… Раз поймали, нужно признаваться.
– Да в чем признаваться?!
– Партия ваша поручила начать смуту именно с Верхнеоральска.
– Какая партия?!
– Национал-большевитская, вот какая!
Иван засмеялся:
– Вы, мадам, меня не за того принимаете.
– Неужели? А мне кажется, именно за того.
«А может, сказать ей правду, а то не отвяжешься?» – размышлял наш герой, разглядывая смутные черты сидевшей напротив дамы, не предвещавшие ничего хорошего.
– Вот мои документы. – Он выудил из кармана паспорт и удостоверение сотрудника Уральского филиала Российской Академии наук. – Можете убедиться.
– С этого и нужно было начинать, – холодно заметила дама, перелистывая страницы паспорта. – В Екатеринбурге, значит, проживаете.
Иван кивнул. Она отложила паспорт и взяла удостоверение.
– Ага. Академия наук. Отдел древних рукописей и книг. Научный сотрудник. Интересно, какие раритеты вы собирались отыскать в нашем городке?
– Видите ли, я сюда приехал не в поисках книг.
– Так-так. А зачем, интересно?
– Совсем недавно мне в руки попалась редкая рукопись, перевод на русский язык пророчеств знаменитого французского прорицателя Нострадамуса, в которой ваш город определен, как место появления нового мессии.
– Кого-кого?!
– Мессии. Ну, Спасителя, другими словами.
– Чего вы мне голову морочите! – неожиданно разъярилась дама. – Какие тут к черту мессии?! На бунт народец приехали подбивать!
– Какой еще бунт?! Какое мне дело до вашего вшивого городка?!
– Вшивого, это точно, – неожиданно успокоилась дама. – Кстати, давайте познакомимся. Как вас зовут, я уже знаю, а меня Людмилой Сергеевной. Ну и нашли вы у нас вашего мессию?
– Представьте себе!
– Уж не в доме ли Картошкиных?
– Именно!
Людмила Сергеевна громко расхохоталась:
– Ну, конечно! Шурик! Как я сразу не догадалась. Этот оборванец – мессия! А, собственно, кто такой этот самый мессия? Что-то вроде Иисуса Христа, так, кажется?
– Вы правы.
– Вот даже как. Второе пришествие состоялось именно в Верхнеоральске.
Привлеченный громкой речью и смехом, в зал вошел дядя Коля Горожанкин:
– Ну, чего тут у вас? Разобралась мать с этим ученым?
– Разобралась, дядя Коля. Он сюда в поисках нового Христа прибыл.
– Кого-кого?!
– Христа. По-другому, мессии. И знаешь, где он его отыскал? У Картошкиных!
– Уж не того ли хмыря, который тут у нас воду мутит?
– Его самого.
– Н-да. Дела! Слушай, мать, пороть его будем? – дядя Коля указал нагайкой на Ивана.
– Скорее всего, нет.
– Тогда я домой пойду. Спать. Надо думать, больше никого не приведут. А и приведут, закроешь в клоповнике до утра.
Когда старый казачина ушел, Людмила Сергеевна поднялась со стула, пошла в угол, включила стоявший на тумбочке электрический кипятильник и вернулась к столу.
– Сейчас чайку попьем, – сообщила она.
– Спасибо, не хочу.
– А вот я с удовольствием.
– Вы бы меня домой отпустили.
– Успеется. Еще не все договорено. А насчет чаю, вы, Иван Петрович, зря. Самое время. А то с ног валюсь. Весь день суд и расправу вершу. Ладно. Давайте про этого, которого вы называете мессией. В чем же проявляется, по-вашему, его избранность?
Иван пожал плечами, однако не смог толком ответить, предпочитая молчать.
– Странно, а я так понимаю, раз божий посланец, так и доказать должен свое предназначение.
– Может, он не божий.
– А чей же?!
– В предсказаниях говорится не мессия, а лжемессия.
– Это как же понимать?
– Ну, не от Бога он послан.
– А от кого же тогда?
– От дьявола.
Людмила Сергеевна хмыкнула.
– Я думаю, дорогой Иван Петрович, никакой он не мессия и не лжемессия, а обычный сумасшедший. Я, знаете ли, до недавнего времени работала в горздраве. Ну и мне пришлось с ним общаться одной из первых. Когда он якобы Тольку Картошкина оживил. Скажу так. Никакого сияния от него не исходит. Одна вонь! Я еще тогда, при первой встрече, подумала: психбольной. А тут некоторые, ну, вроде как вы, заладили: чудотворец да чудотворец! Я, естественно, по своим каналам навела справки. И оказалась права. Его лечили в соцгородской психиатрической больнице. Но недолечили. Сбежал он оттуда. Еще весной сбежал.
– Это точно?
– Точнее не бывает. Я была знакома с его лечащим врачом, он мне и рассказал…
– И мне Шурик о том же говорил.
– Вот видите! А вы – мессия, мессия… Он дурачит вас. И не только вас. Вообще, с его появлением людей словно подменили.
– Чем вы это объясняете?
– Ну… Эти психические иной раз действительно словно обладают определенной силой. Убеждать умеют… Вот и идут за ними. Такие же дураки.
– В таком случае, чего уж проще. Вызвать из психиатрической больницы санитаров и вернуть его туда.
– Пробовали уже, – вздохнула Людмила Сергеевна. – Слышали, наверное, что из этого вышло. Вообще, как ни пытались с этим Шуриком справиться, ничего не получается. И муж мой пробовал, Плацекин… Знаете, наверное, коли у Картошкина бывали; и предыдущий глава города, Огурчиков Степан Капитонович, того собственный шофер едва не убил; и Костя Тимохин – казацкий атаман… Выпороли Шурика. И что толку?
– Вам это не кажется странным? – спросил Казанджий.
– Да, конечно, странно! Но, я думаю: так уж складываются обстоятельства. Ни в одном из происшествий он, Шурик этот, непосредственно не участвовал. Огурчикова ткнул колом шофер Васька, Костя Тимохин разбился вместе с семьей на собственном джипе, Сашка Дробот, психиатр из Соцгорода, погиб в доме Соколовых. Стечение обстоятельств.
– А если нет?
– Хотите проверить?
– Но как?
– Давайте все же почаевничаем, – неожиданно перевела разговор на другое Людмила Сергеевна. – Заварка свежая. Из дому принесла. Варенье крыжовенное тоже свое, очень даже вкусное, хотя и прошлогоднее. Смерть как чаю хочу. Может, полегче станет, а то глаза совсем слипаются.
Она принесла две расписные чашки, две ложки, банку с вареньем и тарелку с сушками.
– Кушайте, Иван Петрович, на здоровье.
– Так вы что-то говорили о проверке? – заметил Иван, прихлебывая горячий, ароматный чай.
– Вы мне сначала скажите: каково ваше отношение к происходящему в Верхнеоральске? Вы – сторонник этого Шурика или лишь созерцатель, смотрящий на все как бы со стороны. Вот мой мужик, Плацекин, попал под его влияние. И дочка тоже.
– Даша – ваша дочь?! – изумился Иван.
Людмила Сергеевна горестно кивнула.
– Дитя неразумное. Возраст такой, хочется чего-то необычного, неизведанного. А что в этом городишке неизведанного? Я уж ей и за границу поехать предлагала, и на юг. Ни в какую. Прилипла к этому типу. В рот смотрит, да вы видели. Не знаю, как оттуда вытащить. А все отец! Другой бы рявкнул, за руку домой утащил, а этот и сам там днюет и ночует. Совсем с катушек съехал. Так что у меня, кроме общественного, имеется и личный интерес в уничтожении этой банды. Так вот я и спрашиваю про ваше отношение к этому типу.
– Нет, я не приверженец Шурика, – сообщил Иван. – Он меня занимает исключительно с научной точки зрения. Поскольку я – историк, то меня интересует зарождение и развитие подобных движений. За этим сюда и приехал.
– Поняла. – Людмила Сергеевна смерила Ивана оценивающим взглядом. – А как вы думаете, как дальше будут разворачиваться события?
– Даже не предполагаю. Возможно, Шурик вместе с последователями отправится еще куда-нибудь.
– Ох, хорошо бы!
– А возможно, так и будет сидеть в Верхнеоральске…
– Не будет, – твердо произнесла Людмила Сергеевна. – Уж я позабочусь.
– Что же вы собираетесь предпринять?
– Арестую его.
– Кажется, уже пробовали.
– Да, пробовали. И если бы не эта тряпка – мой муж, можно было ликвидировать смуту на корню. Но теперь нужно поступить иначе.
– Как же?
– Ну, конечно. Я вам сейчас все расскажу, а вы побежите к Картошкиным и передадите мои слова типу.
– Никуда я не побегу.
– Так вы что же, на моей стороне?
– Не на вашей, и не на его. Я же сказал, меня в данном случае интересует исключительно процесс.
– Процесс… – протянула Людмила Сергеевна. – Интеллигентские отговорки.
– Возможно.
– Но если вас интересует процесс, почему бы вам не помочь мне.
– В каком смысле?
– Да в прямом, в прямом! Сдать типа.
– То есть как сдать?
– Да очень просто, выдать с потрохами.
– Я вас не совсем понял?
– Да все вы поняли. От вас требуется передать этого типа в руки солдат.
– А тридцать сребреников?
– Что тридцать сребреников?
– Тридцать сребреников у вас имеется?
– Если вы о денежном вознаграждении, то это нужно обдумать.
– Вы что же, меня Иудой хотите сделать?
– А, вон вы куда клоните. Ясно, при чем тут сребреники. Сами же сказали, интересуетесь процессом. Вот и поучаствуйте. И потом, если, как вы утверждаете, он – не настоящий мессия, так чего же вы опасаетесь?
– Опасаюсь подлость совершить.
– Не нужно играть словами. Подлость! Не подлость, а благое дело. А потом, его все равно рано или поздно арестуют и водворят в психбольницу, где ему самое и место.
– Вот и пускай водворяют, только без меня. Да и потом… В чем должна заключаться моя… мое… Словом, как я должен его… Ну, как вы выразились, сдать?
– Да очень просто. Завтра днем во двор к Картошкиным явятся солдаты. Как только они появятся, вы должны подойти к типу и поцеловать его.
Иван вытаращил глаза на Людмилу Сергеевну.
– Как в Евангелии? – спросил он.
– Что, как в Евангелии?
– Cцена ареста Иисуса. Иуда целует Сына Божьего, а следом его арестовывают солдаты.
– Извините, Евангелия не читала. Как-то не до этого было. Вообще религией никогда не интересовалась. Если помните, еще совсем недавно эта тема являлась как бы закрытой. А я состояла в КПСС.
– Но почему вы сказали, что я должен его поцеловать? В поцелуе двух мужчин присутствует нечто гомосексуальное.
– Ничего подобного я не имела в виду, – засмеялась Людмила Петровна. – Просто с языка сорвалось. Не хотите целовать, пожмите руку, коснитесь плеча… Ну, не знаю… Показать его солдатам нужно. Выделить из толпы.
– Да разве вы не знаете его?
– Меня там не будет.
– Так опишите внешность… Джинсовый костюм, бородка… Он весьма отличается от остальных, в том числе и от вашего мужа.
– Нужно показать! – твердо произнесла Людмила Сергеевна.
Иван развел руками.
– Ну, хорошо. Допустим, я покажу. А что вы с ним будете делать потом?
– Я же говорю: отправим в ту психушку, откуда он бежал.
– А не убьете?
– Что вы такое говорите?! Нужен он мне! Переправлю в Соцгород, и пускай его там лечат.
– Что-то я сомневаюсь.
– Вот заладил! Говорю же: пушинки с него сдувать буду.
– Ну, хорошо…
– Так вы согласны?
Иван неопределенно пожал плечами.
– Вот и договорились, – подвела итог беседы Людмила Сергеевна. – А теперь можете отправляться. Только смотрите, не подведите, – и она многозначительно постучала толстым пальчиком по столу.

16

«Странник я в этом мире».
Василид

Иван лежал на койке и размышлял о том, как легко можно стать Иудой. Всего за каких-то полчаса ни к чему не обязывающей беседы его склонили к предательству. Хотя… А может, и не склонили. Может, в глубине души он сам к нему стремился. Но предательство ли это? Кто ему Шурик? Да никто. Он не состоит в числе приверженцев «джинсового», не молится на него… И потом, Иуда получил за свое черное дело тридцать сребреников, а он, Иван, ни копейки. Тогда ради чего он собирался предать? Из чисто спортивного интереса? Но с другой стороны, можно допустить, что запрятанное глубоко в подсознание каждого человека гнездится гаденькое, но столь приятное чувство возможности поглумиться над другой личностью. И рано или поздно это чувство выплывает, нет, скорее вырывается наружу. Сделай подлость – получишь удовольствие. Или это всего лишь оправдание своей гнилой сущности? А может, не стоит никого предавать, чтобы потом не мучиться всю жизнь. Ведь чего проще, собраться сию минуту и бежать из этого заколдованного городка. Покидать вещи в сумку, и на шоссе. Авось кто-нибудь подберет. А если сейчас не подберет, так уж утром обязательно. Но это – малодушие, трусость. Бежать, словно что-то уже натворил. Не проще ли взять себя в руки, а завтра, при появлении солдат, остаться сидеть на месте. Чего он, собственно, испугался? Что эта толстая баба может ему сделать? Да он ничего конкретного ей и не обещал. Она даже вознаграждения не предложила, следовательно, он свободен от каких-либо обязательств. Нет, погоди… А если она все-таки права, и никакой это не мессия, а сумасшедший? И что из того?..
Иван лежал и таращился в открытое окно. Уже начинало чуть заметно светлеть. Молодой, рогатый месяц плыл над полями, над речкой, над березовыми колками, над крышами домов. Посвежело. Сладко пахло душистым табаком. В палисаднике завозились ночующие там воробьи. Где-то вдалеке неожиданно раздался истошный пьяный вопль, также неожиданно оборвавшийся, точно человеку заткнули рот. Мысли нашего героя смешались, и он заснул.
Пробудился Иван довольно поздно. Он отверз веки. Жаркое солнце било прямо в лицо. Взглянул на не снятые с руки часы. Ого! Двенадцать! Ничего себе продрых! Так и царствие небесное проспишь, – как выражалась его покойная бабушка.
Воспоминание о божественных чертогах немедленно повлекло за собой иные мысли. Ведь сегодня должны арестовывать Шурика! А может, уже и арестовали. Как же он проспал!
Иван торопливо оделся, плеснул в лицо теплой воды из старинного медного умывальника и почти бегом пустился к картошкинскому дому. Пройдя половину пути, он вдруг остановился, точно споткнулся. А куда, собственно, спешить? И, главное, зачем? Этого Шурика заберут и без его участия. Теперь всплывший в памяти ночной разговор с толстой дамочкой показался вдруг совершенно бессмысленным.
«Абсурд какой-то, – размышлял Иван. – С чего это он вдруг должен указать на чудотворца? Тем более – поцеловать его. Эта тетка ведь призналась, что Евангелие сроду не читала. Тогда откуда такие странные фантазии? А что, если в этом жалком городишке разыгрывается некий бесконечный спектакль, действующими лицами которого являются все без исключения его жители? Но кто режиссер? И кто автор пьесы?»
Иван потер лоб и бессмысленно посмотрел на пробегавшую мимо бродячую собаку. Тощее – одни ребра, – усеянное репьями животное бежало в ту сторону, куда шел и он. «Неужели и собаки задействованы? – родилось идиотское предположение. – Нет, погоди. А сам ты не сходишь ли с ума? – Он потряс головой, отгоняя наваждение. – От жары, наверное, такие мысли. Или спросонья. И зачем он бежит к Картошкиным? Нужно было хотя бы позавтракать, попить чайку… А может, плюнуть на все и уехать?» – вновь возникла малодушная идейка. Но ноги уже тащили его к Картошкиным.
Приход Ивана как будто остался незамечен. Только Шурик равнодушно кивнул, да мамаша, приветливо улыбнувшись, поздоровалась с ним. Во дворе присутствовали все без исключения соратники чудотворца. Иван, по своему обыкновению, присел в сторонке: позовут – хорошо, не позовут – тоже не беда. Смутные мысли исчезли, осталось лишь любопытство. Из соучастника он вновь стал созерцателем.
Над подворьем, казалось, повисло угрюмое ожидание чего-то ужасного и при этом неизбежного. Однако присутствующие старались не выказывать своей подавленности. Близнецы играли в шашки, вернее, в «Чапаева», щелчками сбивая с доски фишки друг друга, однако делали это без азарта, словно по принуждению. Девушка лениво перелистывала страницы глянцевого журнала, ее отец, майор Плацекин, облаченный в милицейскую форму, чистил пистолет, разложив на столе вороненые детали и полную обойму патронов, в сотый раз прочищал шомполом и без того сверкавший ствол. Мамаша довольно умело подстригала Толика, а «джинсовый» пророк, опершись локтями в стол и обхватив голову ладонями, пребывал в глубокой задумчивости.
В том углу двора, где возвышались обугленные останки сгоревшего сарая, вдруг взволнованно закудахтали куры и грозно заклекотал роскошный, разноцветный петух. Один из близнецов, которого, насколько помнил Иван, звали Славкой, что есть силы щелкнул по шашке, вызвав цепную реакцию. Остальные разлетелись по столу, некоторые упали на землю.
– Победа! – завопил Славка. – Красные в ж…!
– Ты бил неправильно, – злобно вымолвил его брат Валька. – Сразу тремя пальцами ухитрился. Хлюзда!
– Просто у тебя руки корявые, – насмешливо отозвался Славка.
Неожиданно Шурик вскочил, точно его подбросила незримая пружина, и оглядел всех присутствующих.
– Истинно говорю, – изрек он, – наступает последний час. Скоро я покину вас, поэтому на прощание хочу сказать несколько слов.
«Откуда он знает?» – мысленно удивился Иван.
– Вы, которые здесь, – продолжил Шурик, – должны донести завет после моей гибели.
– Гибели?! – завопили окружающие. – Какой еще гибели?! Говори толком.
– Не все из вас будут мне верны, – продолжил Шурик, не обращая внимания на вопли с мест. – Но те, которые останутся, я верю, разнесут мое слово по градам и весям.
«Эк он затейливо выражается, – усмехнулся про себя Иван. – «По градам и весям…» Все же кто он? Пророк или сумасшедший?»
– А иные сомневаются, – заметил Шурик, словно прочитав мысли Казанджия. – Но сомневающиеся имеются всегда. Это и правильно. Нельзя принимать на веру словеса, не подкрепленные живым примером. Однако сомневающиеся впоследствии оказываются самыми верными.
– Ты толком говори, – грубовато потребовал Толик Картошкин, голову которого мамаша продолжала обрабатывать ножницами. – Что мы разнести-то должны? Я, честно говоря, не совсем вник в суть твоего учения. Темные силы, светлые силы… Это все понятно. А сам-то ты из каковских?
– Понять мое учение не сложно, – ответствовал Шурик. – Я, кажется, вам уже рассказывал: на космических уровнях ведется постоянная борьба между ангелами света и ангелами мрака.
– Что значит: на космических уровнях? – не отставал Картошкин. – Ты объясняй проще. Без туману.
– Космос – это то, что нас окружает.
– Вот так и говори.
– Но не только видимый мир, но и астральные сферы.
– Допустим, а дальше что?
– Не вертись! – прикрикнула на сына мамаша. – А то ножницами шею порежу.
– Мир темен и зол, – продолжал Шурик, – а человек во плоти есть тварь темных сил мира, и только душа, заключенная в нем, озаряет мрак, потому что душа инородна телу и по сущности своей принадлежит надкосмической сфере.
– Манихейщина, – изрек начитанный Картошкин.
– Не умничай, – одернула Толика мамаша. – Дай послушать.
– А чего он говорит, точно по книге читает. Народу ясность требуется. Ты лучше вот что скажи. Допустим, ты и есть этот самый ангел. Но какой, белый или черный, вот в чем вопрос? А может, ты вовсе и не ангел? Тогда кто?
– Я – странник в этом несовершенном мире, – сообщил Шурик, – и вы все странники. Но, пребывая рядом со мной, вы получили зерно высшей пробы, которое прорастет после моей смерти, и вам будет доступен путь к спасению души. Именно тогда вы должны нести ведомое вам знание другим.
– Значит, мы получим тайное знание после твоей смерти? – спросила мамаша.
– Совершенно верно.
– Каким образом?
– Я воскресну, но перед тем, как отойти к Отцу Небесному, открою вам истину.
– Но почему не сейчас и почему до этого ты должен умереть?
– Я пришел в мир, чтобы победить смерть. Умрет лишь моя физическая оболочка, а душа вознесется в вечный свет.
– Туманно, – изрек Картошкин.
– А ведь ты уже прозрел, братец, только еще не понимаешь этого, – объявил Шурик.
Майор Плацекин кончил чистить личное оружие, мгновенно собрал пистолет и сунул его за пояс, а не в задний карман брюк, где он обычно держал «макаров». В этот момент калитка распахнулась, и на пороге возникли солдаты, их было трое, под предводительством прапорщика прошли во двор и огляделись.
– Здравствуйте, товарищи, – сказал прапорщик. – Что тут у вас происходит?
– А вам какое дело? – грубо спросил Картошкин.
– Мы надзираем за порядком и, поскольку в городе введено чрезвычайное положение, препятствуем организации различных сборищ, вроде вашего.
– Мы, кажется, не на улице находимся, а в частном доме, – продолжал упорствовать Картошкин, – и в своем праве делать здесь все, что угодно.
– Ты, браток, не прав, – миролюбиво заметил прапорщик. – Нам даны соответствующие полномочия. И мы можем осматривать любые здания, в том числе и такие халупы, как ваша. Но вообще-то мы забрели к вам вовсе не случайно. Нам нужен один человек.
– Кто именно? – спросил Картошкин.
– Некий Александр.
«Вот оно! – подумал Иван. – Началось. Что же делать? Встать и подойти к Шурику? Нет, ни за что! Мне это не нужно. Если есть желающие – милости просим, а я – пас».

Он устремил пристальный взгляд на солдат, и внезапно возникло явственное ощущение: перед ним не рядовые внутренних войск, а римские легионеры. Сверкают на солнце бронзовые шлемы, скрипят и брякают кожаные и железные детали доспехов, на боках короткие мечи. Лица легионеров сурово насуплены, взгляды холодны и строги.
– Так кто же здесь Александр? – вновь повторил прапорщик, он же центурион, которого отличал от рядовых алый плащ и щетинистый гребень на шлеме.
Но метаморфозы произошли не только с обычными российскими солдатиками в застиранных гимнастерках. Всех участники действа претерпели некоторые изменения. Во-первых, поменялись костюмы. Шурик, например, был облачен в потрепанную тогу, правда, из джинсовой ткани, на мамаше был надет хитон из скромного голубенького ситчика в желтый цветочек. Толик и близнецы представлялись босяками в каких-то невообразимых лохмотьях, Плацекин тоже носил тогу цвета маренго, а на плечах имел майорские погоны, и, наконец, Даша, с ее кудряшками и воздушными одеждами, выглядела как юная римлянка из состоятельной семьи.
Однако перемены случились не только с одеждами. И само место действия претерпело определенные изменения. Бревенчатые стены картошкинского дома превратились в глинобитные, скамья из деревянной в каменную, а стол стал мраморным. В углу двора, вымощенного каменными плитами, вместо чахлой яблони росла такая же захудалая финиковая пальма.
«Все! Ку-ку! От всех этих событий крыша поехала», – пришел в ужас Иван.
Время остановилось. Лица Шурика, мамаши, солдат, казалось, навечно окаменели. Лишь солнце жарило все с той же неимоверной жестокостью.
Сколько продолжалось это безвременье, одному Богу известно. Вдруг картинка дернулась, словно Господь моргнул и очнулся от забытья. К безмерной радости Ивана, все вновь приняло нормальный вид.
– Так кто же здесь Александр? – словно забыв дальнейшие слова роли, вновь растерянно повторил прапорщик.
Иван вдруг осознал, что согласно действию пьесы настал его выход и, шевельнулся, собираясь встать, но плавно идущее действие вдруг нарушил Плацекин.
– Сейчас я вам его представлю, – неожиданно вымолвил майор, выхватил из-за пояса пистолет и принялся расстреливать Шурика, который стоял всего в двух метрах от него.
Иван прекрасно видел, как входят пули в тело пророка, оставляя на нем черные, тут же набухающие кровью дырки, но не мог даже шевельнуться. То же происходило и с остальными. Оскаленные зубы, вытаращенные глаза, внезапно побледневшие лица…
Плацекин выпустил в Шурика всю обойму. Последние выстрелы он сделал в уже лежащее на земле тело, потом вновь засунул пистолет в задний карман брюк и поднял обе руки над головой, видимо, демонстрируя, что больше ни в кого стрелять не будет. И тут раздался страшный вопль Даши:
– Папа, зачем?!!!
Стараясь не смотреть на дочь, Плацекин двинулся вперед, к калитке, все так же держа руки над головой. Но прапорщик, не обращая внимания на майора, подскочил к лежащему на земле, нагнулся над ним, взял за кисть, пытаясь нащупать пульс, потом шевельнул голову носком ботинка.
– Похоже, готов, – пробормотал он. – Но мы все равно его забираем. У нас приказ… Давайте, ребята… Поднимите его и тащите в автобус.
– А я? – удивленно спросил Плацекин.
– И ты давай с нами.
Прапорщик за ствол поднял пистолет с земли и сунул его в карман.
– Ну что ж, граждане, счастливо оставаться, – миролюбиво произнес он.
– Не дам! – завопила Даша и кинулась на труп. – Не дам!!! Не троньте!!! Убийцы!!!
– А ну-ка, парни, подержите девочку, – приказал прапорщик близнецам. Те послушно подняли Дашу с земли.
– Взялись! – скомандовал прапорщик.
Солдаты ухватили тело за руки и ноги и потащили прочь со двора. Кровь капала из ран, оставляя на земле пунктирные дорожки. Даша билась в истерике, остальные, в том числе и Иван, ошеломленно молчали.
Первой заговорила мамаша:
– Ну, вот и все, – констатировала она.
– А я его не понимал, – заметил Толик.
– И мы, – в один голос подтвердили близнецы.
– Все о смерти говорил, – вспомнила мамаша. – Вот и дождался.
– О земной смерти, – заметил Иван.
– Понятное дело, о земной, – подтвердил Картошкин. – А какая еще бывает?
– Ну, не знаю… Если ему верить, то не только. Куда, интересно, отвезут его тело?
– В морг, надо думать, – отозвался Толик.
– А похороны?.. Нам его отдадут?
– Куда они денутся.
– За что?! За что он его убил?! – причитала Даша.
– Успокойся, девушка, – с напускной строгостью уговаривала ее мамаша. – Чему быть, тому не миновать.
– Папаша твой метко стреляет, – язвительно заметил один из близнецов, Славка.
– Не отец он мне после этого! Не отец!
– Да не ори ты, – сказал Валька.
– Вы все его не любили! – надрывалась Даша. – Ненавидели даже…
– Мы ненавидели, а убил его твой отец.

– Он мне не отец больше!
– Прекратите кричать и ссориться, – потребовала мамаша. – Человек еще не остыл, а вы уже препираетесь. Давайте помолчим немного, подумаем…
– О чем нам приказываешь думать? – насмешливо спросил Картошкин.
– О чем угодно. Но лучше всего о нем. Какой он был, что нам говорил…
Во дворе установилась тишина. Даже Даша перестала всхлипывать и, насупившись, уставилась в землю. Первой нарушила молчание мамаша.
– Только что был человек рядом с нами – и нет его, – изрекла она.
– А кто он, откуда родом и как его звали по-настоящему, нам не ведомо, – добавил Картошкин.
– И за что его твой батянька замочил? – опять начал Славка.
– Ну чего пристал к ребенку? – недовольно проговорила мамаша.
– Интересно, посадят его? – не унимался Славка.
– Кто же его посадит? – хмыкнул Валька. – Он же мент. А баба его – глава города. Все будет шито-крыто; уж поверьте.
– А идите вы все! – вскричала Даша и бросилась со двора.
– А я знаю, за что он его застрелил, – сообщил Валька.
– Ну за что? – спросил Картошкин.
– Да девчонка эта сильно хотела, чтобы Шурик ее трахнул. Уж ластилась, ластилась… И так и сяк… Прямо лезла под него. И все на глазах у родного папаши. Кто же тут выдержит.
– Прекратите непотребные разговоры! – прикрикнула мамаша.
– А чего, Дарья Петровна? Разве не так?
– Вот уж не знаю, так или не так. А только прекрати!
– А я думаю: тут дело в другом, – заметил Картошкин.
– Ну, в чем?
– Шурик этот уж очень злил городское начальство. Вы вспомните: и Огурец из-за него пострадал, и Костя-атаман, а теперь вон что в городе делается.
– Думаешь, и Костю он ухайдокал? – с любопытством спросил Славка.
– А то кто же! А с Соколовыми что сделал…
– И врача этого их, Соколовых, руками пришиб. – Славка посмотрел на Ивана. – А ты, ученый, как считаешь?
Иван пожал плечами.
– Опять молчишь, – насмешливо сказал Славка. – Все молчишь и молчишь. Вот скажи нам, чего ты здесь околачиваешься? Вторую неделю рядом с нами, а я что-то не пойму – с какой целью. Может, ты засланный?
– Оставь его в покое, – примирительно произнес Картошкин. – Он диссертацию задумал писать о нашем чудике. А может, книжку…
– Писатель какой выискался, – презрительно заметил Славка. – А если я тоже книжку о Шурике хочу написать, тогда как?
– Ну и пиши, – захохотал Картошкин. – Кто из вас быстрее напишет, тот и победил. Хотя какой из тебя писатель. Ты алфавит толком не знаешь. И читаешь по складам.
– Обижаешь.
– А вы помните его последние слова? – неожиданно спросил Иван.
– Про смерть, вроде… – неуверенно сказал Картошкин.
– Я пришел победить смерть.
– Думаешь, он не умер?
– Умирает лишь оболочка…
– Ну и?..
– Такое впечатление: он знал, что вот-вот погибнет.
– Жил тут у нас, понимаешь ли, – ни к селу ни к городу заметил Картошкин. – Хлеб наш жрал.
– Не надо! – отозвалась мамаша. – В отличие от вас, он деньги давал на прокорм.
– Откуда только брал, – заметил Валька.
– Откуда бы не брал, но давал. Не кроил в отличие от тебя.
– Я, что ли, крою?! Не надо мать!
– Ребята, а скажите: вы его любили? – неожиданно для всех спросил Иван.
– Любили? Да как сказать… Скорее терпели.
– Это как же понимать?
– Любили… – презрительно произнесла мамаша. – Да они себя-то не любят. Пьянчужки проклятые!
– Ты чего это мать? – удивился Толик. – Мы же теперь, считай, не употребляем.
– Если кто его и любил, – продолжала мамаша, не обращая внимания на слова сына, – так это девчонка. Глаз с него не сводила. Но тут другое. Та и деревяшку полюбит, коли в голову втемяшится. Молодая, глупая, жизни не видела. А эти…
– Ну а вы сами? – не отставал Иван.
– Я-то? Опасалась его поначалу.
– Это почему же?
– Опасалась, и все! И вообще. О покойниках плохо не говорят.
– Ты, мать, что-то темнишь, – заметил Толик. – То все вертелась около него, а теперь почему-то «опасалась».
– Казалось: не нашей он веры, вот и весь мой сказ.
– Не нашей… А чьей же? – не отставал Толик.
– Не хочу говорить об этом.
– Погоди, мать. Давай разберемся. Что значит не нашей? Ведь он не мусульманин был, не иудей…
– А разве только эти веры существуют?
– Ну, еще буддизм, индуизм там… Но это уж больно экзотично.
– Не то говоришь.
– Я тебя, мать, не понимаю.
– Не понимаешь?! Ладно, скажу. Я считала: он – посланец ада!
– Ну, ты даешь! – засмеялся Толик. – Нечистую силу в своем доме обнаружила!
– Опасались, это поначалу, – не отставал Иван. – А потом? Потом-то вы к нему как относились?
– И потом также, – засмеялся Картошкин.
– Замолчи, Толя! Хватит! Человек только что умер, а мы его обсуждаем, по кусочкам раскладываем. Может, он еще тут? Слышит нас. Как бы там ни было, мы должны его похоронить.
– Правильно, – подтвердил Толик. – Именно мы и должны.

Когда Людмила Сергеевна Плацекина узнала, что муж застрелил ее главного, как она считала, врага, она вначале не поверила. Миша, как она считала, был чуть ли не главным приверженцем этого Шурика, и вдруг прикончил собственными руками. Но весть принес всеведущий завхоз Кузьмич, причем через пятнадцать минут после убийства. А Кузьмич находился в курсе всего происходившего в Верхнеоральске.
– Как есть прихлопнул! – горячо рассказывал старик, в упоении от собственной информированности, потирая костлявые ручонки. – Все обойму всадил! Восемь пулек!
– Где же это случилось? – замирая, спросила Людмила Сергеевна.
– Да уж известно где. У Картошкиных во дворе.
– И Дашка при этом присутствовала?
– Дочурка ваша? Естественно.
– А Миша? Он где же?
– Муженек ваш? Так арестован солдатиками. В съезжую привезли. Ну, где вы допросики чинили. Сейчас в ей и находится. И тело этого, убиенного, там же. Солдатики, понимаешь ли, в недоумении. Не знают, что дальше делать.
– Я сейчас туда подъеду, – заявила Людмила Сергеевна.
– Непременно подъехать надо, – одобрил Кузьмич. – А то как же без начальства.
Через пять минут глава города была во временной комендатуре, или как назвал ее Кузьмич – «съезжей», располагавшейся в здании горотдела милиции. Первое, на что Людмила Сергеевна обратила внимание, был труп Шурика, лежавший прямо на асфальте возле крыльца. Она подошла поближе и дотронулась носком туфли до правой руки покойника.
«Нужно бы убрать его отсюда. На такой жаре тело мигом раздует», – пришло в голову.
– Почему убитый находится здесь? – строго спросила Людмила Сергеевна у топтавшегося рядом с телом солдата, не то часового (хотя зачем охранять мертвеца), не то просто со скуки пришедшего посмотреть на убитого.
– А я откуда знаю, – непочтительно отозвался тот. – Привезли и бросили.
– Я глава города Плацекина. Приведите старшего.
Появился прапорщик в расстегнутом кителе. Он что-то жевал на ходу.
– Отправьте тело в городской морг, – распорядилась Людмила Сергеевна, – а меня отведите к задержанному.
Когда Людмила Сергеевна вошла в камеру, Плацекин сидел на откидных нарах, тупо уставившись в противоположную стену. Услышав звук открывшейся двери, он повернул голову в ту сторону, но лицо его абсолютно ничего не выразило.
– Здравствуй, Миша, – произнесла Людмила Сергеевна.
Плацекин молча кивнул.
Тут супруга хотела сообщить, как она благодарна мужу за разрешение всех ее проблем, сказать, что он поступил именно так, как и нужно было поступить, и вообще, броситься ему на шею и облобызать на радостях, однако, увидев лицо Плацекина, воздержалась от столь бурных проявлений собственных чувств. Вместо этого она промолвила:
– Ты свободен, Миша.
Плацекин поднялся и, не глядя на Людмилу Сергевну, молча проследовал к выходу из камеры.
– Дашка куда-то пропала, – произнесла ему в спину супруга. – Найди ее, пожалуйста.
– Постараюсь, – безучастно произнес майор.
Разобравшись, как она посчитала, с самыми первоочередными делами, Людмила Сергевна отправилась на службу, где занялась текучкой. Первым делом она позвонила начальнику тюрьмы, подполковнику Пантелееву, горячо поблагодарила его за помощь и сообщила, что его молодцы выполнили свой долг, и теперь надобность в их помощи отпала.
– Я слышал, там у тебя какое-то убийство произошло? – спросил Зубная щетка.
– Было дело, – словно речь шла о чем-то вполне обычном, отозвалась Людмила Сергеевна. – Уничтожили именно того самого негодяя, который и мутил воду в Верхнеоральске. Муж мой, своими руками, и уничтожил. Пристрелил как собаку.
– Он сделал это в целях самообороны? – осторожно поинтересовался подполковник, хотя ему уже доложили об обстоятельствах происшествия.
– Ну, конечно! – воскликнула Людмила Сергеевна. – Этот мерзавец чуть-чуть не опередил его.
– Вот и хорошо, – миролюбиво заключил Зубная щетка. – Я очень рад, что все так благополучно закончилось. Надеюсь на благодарность, – произнес он интимным тоном.
– И она очень скоро последует, – с придыханием произнесла Людмила Сергеевна, а сама подумала: «Вот хрен тебе, старый козел!». На этой лирической ноте разговор закончился.
Примерно через час Людмиле Сергеевне доложили: пришли Толик Картошкин, его мать и еще другие люди и просят, чтобы им отдали тело убитого Александрова для погребения. Она не возражала.

17

Иисус сказал: горе той плоти, которая зависит от души; горе той душе, которая зависит от плоти.
Евангелие от Фомы (116)

– Сегодня же и схороним, – толковала мамаша, идя рядом с тачкой, на которой лежал труп Шурика. Тащили тачку Картошкин и Иван. По бокам понуро шагали близнецы. – А чего тянуть? Время жаркое. Разбарабанит, так и в гроб не влезет. Да, кстати, и гроб у нас имеется, и могила… От Тольки которая осталась. Саван только нужен. Не хоронить же его в этой дерюге, – она кивнула на джинсовый костюм. – Есть у меня хороший кусок белой ткани. Шелк, можно сказать. Давно лежит. Все случая подходящего ждет. Вот и дождался. Сейчас домой придем, мигом смечу. А тряпки его заскорузлые в печь отправить нужно.
Неимоверно палило солнце. На улицах людей почти не встречалось, а те, что попадались, старались не смотреть на скорбную процессию, отворачивались или делали вид, будто ничего не замечают. Тачка наехала на камень, рука мертвеца откинулась набок и повисла в воздухе. Мамаша поспешно водворила ее на место.
– Беспокойный какой, – укоризненно произнесла она. – Лежи уж…
Когда добрались до дома и уложили тело на стоявший во дворе стол, на котором еще утром проходила трапеза, мамаша заявила:
– Первым делом обмыть нужно. Давайте ребята, разденьте его. Да не бойтесь, смелее.
Однако бывшие соратники топтались около тела, не решаясь до него дотронуться. Тогда мамаша, скомандовав, чтобы принесли два ведра воды, взялась за дело сама. Она сноровисто стянула джинсы, куртку, майку, и на мертвеце остались только ситцевые трусы. Все столпились возле трупа. Тело Шурика было молочно-белым, только на шее и кистях рук присутствовал загар. Восемь пулевых отверстий: две дырки на груди, три на животе, одна в паху и еще две в каждой из ног, совершенно не кровоточили. Вид у них был такой, словно некто вбил в тело большие заклепки. На лице покойного застыла гримаса легкого недоумения, смешанного с грустью. Казалось, его мускулы вот-вот шевельнутся, губы дрогнут, веки откроются.
– Как живой, – заметил Славка.
– Ага, – подтвердил Валька.
Мамаша макнула в ведро губку и провела ей по телу.
– М-да, – хмыкнула она.
– Чего? – спросил Толик.
– Тело-то вовсе не окоченело, – сообщила она, – и даже не холодное.
– Так жарко же на улице, – пояснил Картошкин.
– При чем тут – жарко? Жарко ли, холодно, все равно труп должен закаменеть.
– Ерунда, – отозвался Картошкин. – Вовсе не обязательно.
– Много ты понимаешь!
– А вдруг он живой? – предположил Славка. – Ведь парень-то был не прост. И других оживлял, – он покосился на Картошкина. – Если уж других мог, то и себя подавно.
Толик засмеялся:
– Интересное наблюдение. «И себя подавно…» Каким же это образом? Сам себя!.. Ну, сказанул!
– А чего… Вот хоть взять тебя…
– Я вовсе не умирал! Просто был в долговременном обмороке. И никто меня не оживлял. Сам восстал из гроба, – он хмыкнул. – А потом, посмотри. Восемь дырок в нем. По крайней мере, пять – смертельны. Вон живот – как решето.
– А крови-то не было! Да и раны вроде как затянулись. Ты сам внимательно посмотри.
Пока возле тела шел спор, Иван, по обыкновению, сидел в сторонке и предавался думам. А думы у него были следующие. Во-первых, историка справедливо удивлял тот факт, что он до сих пор пребывает в этом дурацком городишке, хотя, по сути, все кончилось. Во-вторых, он никак не мог определить для себя, совершил ли он подлость по отношению к покойному или все-таки не совершил? Самокопание являлось одним из любимых занятий нашего героя и по увлекательности уступало только лишь решению кроссвордов. Для чего он сюда приперся? Хотел разобраться в туманном предсказании средневекового астролога? А, собственно, с какой целью? Что это дает с практической стороны? Можно написать книгу… Целый блокнот исписал высказываниями Шурика. Но Иван и сам понимал: мысль о книге весьма абстрактна и скорее подходит для оправдания. Тогда зачем? А может, всему виной одиночество? Одиночество и скука. Долгий летний отпуск. Чтобы отправиться куда-нибудь «на юга», не хватает средств, а впечатления необходимы. Отсюда и предыдущая экспедиция с Мишкой в Туву, на поиски редких фолиантов, отсюда и приезд в этот городишко. Ну, допустим, скука. А как объяснить его интерес к Шурику? Ведь он – явный псих. Считать его мессией, пускай и лже, полный абсурд. А эти типы?.. – Иван взглянул на тех, кто стоял возле мертвого тела. – Полные кретины! И, главное, сами же признаются – никакой любви к покойному у них не было. Так, кучковались по неизбывной привычке российских алкашей тянуться к себе подобным. Правда, пили они вместе мало и даже утверждали, что Шурик вылечил их от пьянства. Ну, ладно; эти хоть алкаши, а он-то сам? К водке равнодушен, говорить с ними не о чем, а ведь толкается среди этой шатии уже две недели. С чего бы вдруг? Личность Шурика занимала? А чего уж в нем такого выдающегося? Нет, погоди! Было, было! Действительно, присутствовала некая харизма, не отпускавшая от себя. Тянуло к нему, еще и как тянуло. Но теперь его нет, и все кончилось. Вот схороним, а там можно и домой отправляться.
Ну а второе… Предал ли он Шурика? Понятно, что нет. Ведь не встал же и не указал на него. Но ведь намеревался. Мало ли… Не указал, и дело с концом. Хватит расковыривать раны. Пора вести себя по-мужски. Но по-мужски – это как? Не думать, что ли? Нет, хватит!
– Кажется, все, – услышал он голос мамаши. – Смотрите, какой хорошенький да чистенький лежит. Ну, прям ангелочек. А при жизни совсем другой был. Будто и не он. Помолодел даже. Толька, ребята, несите сюда гроб. Он на чердаке стоит, а я пока за саван примусь. Мигом сметаю на живую нитку.
Иван поднялся, подошел к лежащему на столе телу, взглянул на него. Мамаша оказалась права. Вид у новопреставленного был действительно бравый. Лицо его продолжало сохранять все то же выражение недоумения и грусти, однако Ивану показалось: на нем появилось еще что-то. Он долго всматривался, не понимая, что же именно. Наконец его осенило. Улыбка! Вернее, ее чуть заметное подобие. Уголки рта чуть заметно поднялись, отчего казалось: покойник ухмыляется.
Иван провел рукой по лицу, потер глаза. Кажется? Нет, вряд ли. Но он точно помнит, что никакой усмешки еще полчаса на этом лице не присутствовало. Что происходит?
Явилась мамаша с шитьем. Не обращая внимания на Ивана, она стала проделывать манипуляции с примеркой.
– Широковато, – шептала она себе под нос. – Много припустила. Но ничего. И так сойдет.
– Вам не кажется, Дарья Петровна: у него с лицом что-то не то?
– Как это понимать: не то? – Мамаша подняла голову на Ивана.
– Изменилось, кажется… Вроде улыбаться стал.
Мамаша всмотрелась, пожала плечами:
– Мне кажется: все то же. Может, когда я мыла его, что-нибудь сдвинулось. Но я ничего такого не замечаю. Поблазнилось, видать. Ты сегодня мало спал, вот и мерещится всякое.
– Откуда вы знаете, что я мало спал?
– Хозяйку твою, Фросю, надысь встретила. Квартирант, говорит, явился далеко за полночь. Все ворочался, вздыхал… Интересно мне, где ты по ночам блукаешь? Или бабенку каку завел? Так вроде весь день при нас крутишься.
– Гулял, – односложно пояснил Иван.
– Дело, конечно, молодое…
– И все-таки в лице что-то изменилось, – настаивал наш герой, стараясь прекратить расспросы мамаши, которые были ему неприятны.
В этот момент явились Картошкин и близнецы. Толик и Славка тащили гроб, Валька нес крышку.
– Гляньте-ка ребята ему в лицо, – потребовала мамаша. – Вот, Ванюша твердит: вроде улыбается покойничек.
– Точно! – закричал Славка.
– Да брось ты, – одернул его Картошкин. – Чего уж придумывать.
– Есть, есть, – подтвердил и Валька. – Лыбится.
– А я говорю: нет! – завелся Толик.
Близнецы с обеих сторон наклонясь над телом, всматривались в лицо.
– Все ж таки поменялось лицо, – наконец сформулировал свои наблюдения Славка. – Мы когда его еще сюда тащили, я обратил внимание: он какой-то грустный, вроде тоскует о чем.
– Станешь тут грустным, когда в тебя целую обойму всадили, – добавил Валька.
– А теперь, – не обращая внимания на реплику брата, продолжал Славка, – в лице появилось будто сияние, словно он – ангел.
– Какой еще, на хрен, ангел! – заорал Картошкин.
– Да ты внимательно погляди.
– Ничего такого не вижу.
– Кончайте, ребята, орать, – одернула спорщиков мамаша. – Улыбается… не улыбается… Как он может улыбаться, когда мертвый. Вы сами подумайте. А в том, что он мертвый, нет никаких сомнений. И хватит об этом балаболить. День-то к вечеру. Скоро темнеть начнет. Давайте-ка его побыстрее обрядим да на кладбище свезем.
Очень скоро обряженный в саван мертвец был уложен в гроб, а гроб водружен на ту же тележку, в которой тело привезли в картошкинский дом. Мамаша собрала для поминок нехитрую снедь: хлеб собственной выпечки, свежие огурцы, нарванный в огороде лук, прихватила кусок сала, завернутый в чистую тряпочку, и, конечно, непременную бутылку с самогоном.
Наконец тронулись. Толик и Иван опять впряглись в постромки телеги и потащили ее вперед, а по сторонам шли близнецы. Славка нес лопаты и веревки, а Валька – два табурета.
Действительно, начинало вечереть. Солнце, укутанное в ржавую дымку, клонилось на запад, но по-прежнему было очень знойно. Парило, словно перед грозой. До кладбища тащились целый час, хотя оно, по сути, находилось совсем рядом. Собственно говоря, и телега и ее груз были для двоих крепких мужчин легки, однако Ивану казалось: ничего более тяжелого он в жизни не таскал. Словно кто-то невидимый держал тележку за колеса, не давая ей двигаться с нужной скоростью. Видимо, Картошкин испытывал те же нагрузки, что и его напарник, поскольку не успели они сделать и половину пути, он попросил остановиться и передохнуть.
– Может, мы дальше потащим? – неуверенно спросил Славка.
– Сами справимся, – буркнул Толик.
– По стаканчику с устатку? – предложила мамаша, но Картошкин отрицательно замотал головой.
Улицы Верхнеоральска, по которым пролегал путь похоронной процессии, были все так же пустынны, как и днем, когда тело Шурика везли к Картошкиным. Вернее, на этот раз они вообще не встретили ни души. Однако Иван почти физически ощущал, как десятки глаз таращатся на них из-за занавесок на подслеповатых окнах или через щели в заборах. Во взглядах этих ему чудился затаенный, непонятно почему возникающий ужас.
«Чего они боятся?» – размышлял Иван и не мог понять причины.
– Смотрят, гады, – себе под нос произнес Толик.
– Кто? – спросил Иван, хотя прекрасно понял, кого Картошкин имел в виду.
– Обыватели, – отозвался тот. – И ведь никто не выйдет проститься. А когда он был жив, они все топтались у нашей калитки. Чуда ждали. Уроды!
– Как ты думаешь: чего они боятся?
– Ясно чего. Порчи.
– Серьезно?!
– А то! Они всех нас прокаженными считают, потому что мы с ним дружбу водили.
– Чего он им плохого сделал?
– Как чего? Нарушил привычный ход жизни. Сеял смуту, прельщал… Поэтому и извели.
– Хочешь сказать: милиционер действовал по чьей-то указке?
– Кто ж его знает. Может, подучили, а скорее всего, по собственному разумению. Ведь Плацекин такой же, как те, за окнами. – Толик указал на дом, мимо которого они проходили в данную минуту. – И мозги у него такие же куриные. Да и девчонка его тут еще затесалась… Вот крыша и съехала.
Процессия вышла на окраину городка. Впереди, через дорогу, располагалось старое кладбище.
– Ты, Толька, помнишь, где тебя хотели схоронить? – спросила мамаша.
– Примерно. Где-то в дальнем углу, где самоубийц погребают.
– А еще утопленников и опойц, – ввернул Валька.
– Значит, нам там самое место. На кладбищах – как в жизни. Имеются престижные районы, потом места для тех, кто попроще, и, наконец, неудобья для всякой швали, вроде нас.
– Я себя швалью не считаю, – недовольно сказала мамаша.
– Дело не в том, кем ты себя считаешь, – засмеялся Толик, – а в том, кем тебя считают другие.
Между тем вокруг неожиданно помрачнело.
– Ночь, что ли, начинается? – озабоченно спросила мамаша.
– Не ночь, а, похоже, гроза идет. Гляньте на небо, что делается!
А там действительно творилось нечто невообразимое. Громадная туча надвигалась с востока. Мелкие кудрявые облачка, точно стая розовых фламинго, в страхе разбегались перед фиолетово-черным чудовищем, однако туча проглатывала их одно за другим.
– Давненько грозы не наблюдалось, – сказала мамаша.
– С того самого вечера, как мы Тольку хоронили, – заметил Славка.
– Да, лило тогда крепко, – подтвердил Валька.
– От воды я и очнулся, – сообщил Картошкин.
– Может, и этот так же? – предположил Славка.
– Кто о чем, а вшивый о бане, – насмешливо заметил Толик. – Веришь, что он оживет?
– А вдруг.
– Ну, ты, братан, даешь. Восемь дырок в нем!
– Но ведь бывают чудеса. Взять хоть тебя…
– Я же говорю: в летаргическом обмороке был! – с неожиданной злостью произнес Картошкин. – Что ты заладил!..
– Ладно, пускай в обмороке, – не сдавался Славка, – а соколовский пацан? Он что, тоже в летаргическом?
– Насчет пацана не знаю, но в чудеса я не верю.
– А я верю, – произнес Славка.
– И я, – поддержал братца Валька.
– Ну, допустим, он оживет. Вам-то какая от этого радость? Вы же совсем недавно толковали, что вовсе не любили его, а только терпели.
– И ты то же самое говорил.
– Ладно, говорил. Но скажите мне: зачем он вам? Водку он не пил, болтал разную чепуху…
– С ним интересно было, – отозвался Славка. – Как-то, знаешь ли, необычно. И чувствовал я себя иначе. Будто уже не подонок, не грязь, а личность. Человек, другими словами.
– Точно, – сказал Валька.

У края пустынного шоссе, шедшего мимо города, тележку остановили. Иван и Картошкин подняли гроб на руки и понесли к кладбищу. Вот и проломленная ограда из дикого камня.
– Нам влево, – произнес Толик.
Едва заметная тропинка вилась по донельзя запущенному кладбищу через бурьян и заросли крапивы, мимо старинных и современных надгробий. Ивану, шедшему сзади, приходилось довольно туго. Он то и дело, спотыкался. Кроссовки цеплялись то за неведомо откуда взявшуюся ржавую проволоку, то за вылезшие из земли корни кустов и деревьев; ноги проваливались в небольшие ямы, похоже, просевшие могилы.
– Передохнем, – предложил Картошкин. Он порядком запыхался. Вообще Толик был хил и одышлив.
Гроб поставили на землю. На этот раз Картошкин сам потребовал у мамаши стаканчик, опрокинул его одним махом, крякнул и захрустел перьями лука. Выпили и остальные.
От нечего делать Иван стал осматриваться по сторонам. Взгляд его наткнулся на старый памятник не то из мрамора, не то из известняка. Камень от времени так посерел и обветрился, что было не разобрать, из какой породы он изготовлен. На нем было выбито:
«Купец первой гильдии и потомственный почетный гражданин Никодим Никитович Картошкин. Родился в 1811 годе. Почил в Бозе в 1893 годе. Мир праху твоему». 
Иван не поверил своим глазам. Он подошел к камню и провел пальцами по шероховатым, стершимся от времени буквам. Так и написано «потомственный почетный гражданин», глаза его не обманывают.
– Предок наш, – пояснил подошедший сзади Толик, заметив интерес Казанджия к надписи на памятнике. – Я, видишь ли, купеческого рода. А мамаша и вовсе из князей. Правда, мать?
– Из мордовских, – отозвалась мамаша. – Это, конечно, не то, что разные там Голицыны и Шаховские, но тоже грамоты имелись и патенты на титул. Собственно, они и по сей день в сундуке лежат.
– А мы тоже дворяне, – заявил Славка.
– Точно, – подтвердил Валька.
– Баронских кровей, – продолжил повествование Славка. – Деда нашего сослали в эти места еще до войны. Из Питера выслали в конце двадцатых.
– А как ваша фамилия? – удивленно спросил Иван.
– Сохацкие. Но это по отцу. Батянька наш был рабоче-крестьянского происхождения. Шоферил всю жизнь. А по матери мы Корфы.
– Ничего себе?! – изумился Иван.
– И ничего удивительного, – отозвалась мамаша. – Здесь, в этой глуши – каждой твари по паре.
– Вставайте, бароны! – насмешливо приказал Картошкин Славке и Вальке, присевшим на принесенные с собой табуреты. – Двигаем дальше.
Тем временем стало почти темно. Черная туча, разбухнув как опара, заняла все небо. Откуда-то накатил порыв промозглой сырости, будто и не было еще минуту назад банного зноя.
– Зябко чего-то делается, – поежилась мамаша.
– А ты прими стаканчик, – вполне серьезно посоветовал Толик.
– Погоди ты со своим стаканчиком. Дай до места дойти.
– Да вон она, могилка-то! – воскликнул Славка.
– Точно, – поддержал его братец.
– Вон рядом три здоровенных креста торчат. Братьям Милютиным поставлены, – стал рассказывать Славка. – Эти самые Малютины: Петька, Васька и Мишка в пятидесятых годах сколотили банду и грабежами занялись. Однажды они ворвались в местное отделение госбанка, знаете, на Ворошиловской улице, а менты, значится, их снаружи обложили. И как поется в песне: завязалась неравная битва. Милютины были вооружены до зубов. И пистолеты у них имелись, и обрезы… Короче, братьев, а кроме них, почти всех банковских служащих положили в том бою.
– Ну, слышали мы эту историю еще в раннем детстве, – сказал Картошкин. – Ты еще добавь, что последний из братьев, Мишка, вышел из банка с поднятыми руками, вроде сдаваться собирался, а когда подошел вплотную к ментам, взорвал противотанковую гранату, спрятанную за пазухой.
– И погиб, как герой, – добавил Валька.
– Как герой преступного мира, – заметила мамаша.
– И то верно, – поставил точку в этой истории Картошкин.
– Тут много кто похоронен из интересных. Двоюродная сестра Гитлера, Капланка, которая в Ленина стреляла…
– Брехня это все, – пренебрежительно произнес Толик. – Ладно, кончайте трепаться. Пришли. Вот она, могила.
Гроб был поставлен на табуреты, и только сейчас Иван огляделся. Место захоронения малообеспеченных слоев населения города Верхнеоральска представляло собой заросший сорняками пустырь, по большей части усеянный какими-то кочками, как тут же понял Иван, могильными холмиками. Кое-где возле холмиков возвышались облезлые железные пирамидки, увенчанные ржавыми звездами, имелись тут и кресты, по большей части покосившиеся, точно кланяющиеся друг другу. Но в большинстве, на могилах даже не было указано – кто в них лежит, а если когда-то и имелись таблички, то они давным-давно сгнили и превратились в такой же прах, как и те, чьи имена были на них написаны. Лишь три креста, принадлежавших братьям-разбойникам, имели относительно ухоженный вид. Они были выкрашены в голубой цвет, а на перекладинах висели выцветшие бумажные цветы.
– Мы в этой могилке Тольку хотели схоронить, – стала объяснять Ивану мамаша, – а он возьми да оживи.
– Шурик его оживил, – в какой уж раз сообщил Славка.
– Никто меня не оживлял, я сам очнулся! – вновь разъярился Картошкин.
– Будет вам, – миролюбиво сказала мамаша. – Какая разница – кто оживил. Главное, он тут, с нами. Ладно, ребятки. Пора хоронить, а то вот-вот ливанет. Дайте-ка мне сказать словцо.
– Начинай, – разрешил Толик.
– Ладно. – Мамаша откашлялась и вытерла губы. – Сегодня мы хороним Александра… Как там его дальше кликали?
– …Александровича Александрова, – подсказал Картошкин.
– Да. Александра Александровича Александрова. Не знаю уж, истинное ли это его имячко или нет. Откуда он к нам явился – неведомо. Какой он веры – тоже непонятно.
– Как это не понятно? – воскликнул Славка.
– Не встревай, – одернул его Толик. – Пусть мать говорит.
– Да, вера его была не наша, – повторила мамаша. – Поэтому и не пригласили священника, чтобы проводить в последний путь… – Она запнулась.
– Про добрые дела говори, – подсказал Толик.
– Добрые дела?.. Да какие уж тут добрые дела…
– А Тольку оживил, – гнул свое Славка.
– Разве что. Но был он вроде…
– Смотрите! – закричал Славка. – Там, за крестами!..
Все повернули головы в указанном направлении.
– Душа ихняя! – кричал Славка.
Иван вгляделся. За одним из крестов действительно виднелась сгорбленная фигурка. Она явно старалась, чтобы ее не заметили.
– Эй, ты! – крикнул Толик. – Кто бы ты ни был, иди сюда!
Фигурка, казалось, колебалась.
– Славка, приведи! – скомандовал Картошкин.
– Не пойду я…
– Почему это?
– Боюсь.
– Ну и черт с тобой!
Толик почти бегом направился к крестам. Вот он подошел почти вплотную к фигурке, обернулся.
– Да это Дашка! – прокричал он, схватил девушку за руку и потащил к остальным. Вид у Даши был несчастный. Голова повязана черным платочком, в руке букетик полевых цветов.
– Ты чего тут делаешь? – спросила мамаша.
– То же, что и вы. – Девушка старалась вести себя в свойственной ей нагловато-независимой манере, но в глазах ее стояли слезы.
– На похороны, значит, явилась? – язвительно поинтересовался Славка. – А батька твой где? Или тоже за крестом прячется?
– Не знаю я… Не видела его больше.
– Разве дома не была?
– Не была.
– А платочек где взяла? – подозрительно спросил Славка.
– У подружки…
– Чего ты к девчонке привязался?! – разозлилась мамаша. – Где, что?.. Тебе-то какое дело?! Пришел человек проститься, как и ты, между прочим. Так чего же к нему лезть с дурацкими расспросами.
– Я только хотела посмотреть на него в последний раз… – произнесла Даша и зарыдала.
– Ну вот, – обескураженно произнес Толик.
– Ничего. Пускай поплачет. Легче станет. – Мамаша прижала девушку к себе.
– Дальше чего делать-то? – спросил Славка.
– Да? – добавил Валька.
– Чего, чего? Закапывать будем, – отозвался Картошкин. – Давайте прощаться.
А с погодой между тем творилось что-то странное. Свинцовые, клочкастые тучи нависли так низко, что почти касались крестов, стоявших на могилах бандитов Милютиных. Внутри туч, казалось, происходило страшное бурление атмосферных потоков, потому что они непрерывно перемещались, смешивались и вновь распадались на отдельные безобразные фрагменты, которые тут же меняли очертания, становясь еще более ужасными. В этих бушующих глубинах, то тут то там, пробегали призрачные огни, но не молнии, а скорее сполохи небесного пламени, предшествующие, как известно, ужасному катаклизму. Однако ни капли дождя не упало на иссохшую кладбищенскую землю.
Имелась и еще одна странность. Само место, где должно было произойти захоронение, и пространство вокруг него, несмотря на почти ночную тьму, было словно освещено неким неярким призрачным светом неизвестного происхождения. Откуда лился этот свет, из гроба ли, из земли, от окружающих могил, оставалось совершенно непонятным. Да и сами присутствующие не ощущали свечения. Лишь со стороны было хорошо заметно, что люди, словно рыбешки, копошатся на дне аквариума, стоящего в темном углу комнаты.
– Кого это еще черт несет?! – воскликнул Славка, обладавший великолепным зрением.
– Где? – спросил Валька.
– Да вон… – Все посмотрели в ту сторону, куда он указал, однако ничего не увидели.
– Показалось, – заметил Валька.
– Нет, не показалось. Сюда идет. К нам.
– Да и хрен с ним, – недовольно сказал Картошкин. – Пусть себе идет.
– К нам направляется. Может, тоже проститься хочет.
– Давайте закапывать, – потребовал Толик. – Сейчас гроза начнется, а здесь даже спрятаться негде.
– Погоди, сынок.
– А чего годить? Подойдет так подойдет. Чего они все по одному тянутся. Да и кто это может быть? Разве только мент.
Но это оказался отнюдь не Плацекин. Фигура, бредущая во тьме, стала видна уже довольно ясно. Человек был высок и худощав. И чем ближе он подходил, тем было все более заметно, сколь ужасно он выглядит.
– Да это же Генка Соколов! – удивленно заметил Картошкин, первым опознавший странного субъекта.
– Точно, Генка, – сказал Славка.
– Он, – подтвердил Валька.
– Чего тебе надобно, Геннадий? – спросила мамаша.
Гена Соколов был облачен в казачью униформу, но выглядела она таким образом, словно ее владелец минимум неделю ночевал в ней под кустом. Ремня на нем не имелось, гимнастерка с расстегнутым воротом и оборванными пуговицами свидетельствовала, что Гена в последнее время питался из одного корыта со свиньями. Сапоги на казаке отсутствовали, а штрипки галифе были заправлены в галоши. Волосы на голове у Гены стояли дыбом, глаза сияли фосфорическим блеском. В левой руке он держал грязный стакан, а правую прятал за спину.
– Мне-то? – переспросил Гена с затаенной усмешкой. – А налейте, тогда скажу.
– Пошел-ка ты отсюда! – с угрозой в голосе произнес Картошкин.
– Куда мне идти? Я дома.
– Живешь, что ли, здесь? – сочувственно спросил Славка.
– А и живу. Питаюсь тем, что добрые люди подадут, сплю тут же, среди могилок, потому как на улице теплая погода.
– А домой чего не идешь? – спросила мамаша.
– Будто не знаете. Дома-то у меня больше нет. Разорили. По ветру добро пустили. Жили, не тужили, и тут на тебе! Налейте Христа ради.
– Плесни ему, мать, – скомандовал Толик.
Мамаша налила страдальцу полстакана самогона, подала кусок хлеба с салом и луком. Гена одним движением замахнул даровую выпивку, чмокнул, потом захрустел луком. Похоронщики топтались на месте, не зная, как вести себя дальше. Присутствие Соколова было явно не к месту.
– Выпил, так проваливай! – наконец произнес прямолинейный Толик.
– Хороните-то кого? – в свою очередь, спросил Гена.
– Кого надо, того и хороним, – все так же грубо отозвался Картошкин. – Иди, братан, свой дорогой.
– А поглядеть можно? – спросил Гена, и, не дожидаясь разрешения, заглянул в гроб.
То, что он увидел, повергло потерявшего социальные ориентиры казака в шок. Вид мертвеца подействовал на Гену словно удар тока. Некоторое время он не мог произнести и слова, только бессмысленно открывал и закрывал рот. Наконец, Гена кое-как собрал разбежавшиеся мыслишки и взглянул на стоящего ближе всех к гробу Картошкина.
– Ага, вот это кто, – скорбно произнес он, – а вы… Вы, значится, его друзья.
– Ну, допустим, – отозвался Толик.

– Сдохла эта нечисть! – вдруг завопил Гена. – И вы сейчас сдохнете!
С этими словами он вытащил из-за спины правую руку, в которой была зажата шашка.
– А это видели? Ну, гады, держитесь! – и он занес блестящую полоску стали над головой Картошкина.
– Беги! – завопила мамаша.
Толик, защищаясь, поднял лопату, на которую прежде опирался, но шашка перерубила черенок, словно спичку, однако потом, ударившись о железо, отскочила в сторону, и Картошкин уцелел. Швырнув остатки лопаты в Гену, он бросился бежать. Его примеру последовали Славка с Валькой и Иван. Только мамаша, прижав к себе Дашу, осталась на месте. Гена подскочил к ним, занес было шашку над их головами, но, разглядев, что перед ним женщины, опустил свое орудие. Некоторое время он, вытаращив безумные, белые глаза, рассматривал их. Пена пузырилась на его губах, по лицу пробегали конвульсивные судороги. Потом Гена затряс головой и бросился преследовать мужскую часть похоронной процессии. Он бегал по усеянному могильными холмиками пустырю, кидаясь то за одним, то за другим, но прыти у него явно поубавилось. Вдобавок с Гены свалились его казацкие галифе, и пока он их подтягивал, преследуемые успели разбежаться по разным углам кладбища и теперь следили за происходящим с порядочного расстояния.

Увидев, что расправа с врагами стала почти невозможна, Гена вернулся к стоявшему перед могилой гробу. Он вновь уставился в мертвое лицо, что-то шепча себе под нос. Потом выпрямился и занес шашку над лежащим в гробу. И тут случилось весьма странное происшествие. Зловещие небеса вдруг извергли из себя ослепительный лиловый зигзаг, осветивший едким химическим светом все вокруг и вонзившийся в оконечность шашки Гены. Тут же громыхнуло с такой безумной силой, что содрогнулась и, казалось, разверзлась земля.
Это было начало той знаменитой июльской грозы, о которой жители Верхнеоральска будут вспоминать еще очень долго.
Ближе всех к Гене находились мамаша и Даша Плацекина, и они лучше остальных видели, что с ним произошло дальше. Как только молния попала в поднятую шашку, Гену вначале очень сильно тряхнуло, одежда на нем загорелась, и через мгновение казак рухнул на землю. И тут началось! Молнии одна за другой хлестали кладбищенскую землю, вонзаясь в нее поблизости от стоявшего на табуретах гроба. Гремело непрерывно. Казалось, началась вселенская катастрофа. Создавалось впечатление, что некая сила там, наверху, швыряя молнии на землю, старается попасть именно в покойника. Наконец одна молния достигла цели. Голубое электрическое сияние окутало гроб, и в его неверном свечении стало заметно, что мертвое тело вдруг дернулось, словно пытаясь подняться.
– Ох! – в ужасе выдохнула мамаша.
А с покойником продолжали происходить странные вещи. Его вдруг задергало, как дергается тельце мертвой лягушки, когда сквозь него пропускают электроток. Через минуту гальванизированный труп перестал трястись и поднялся в воздух. Вначале он оторвался всего на несколько сантиметров от дна гроба, потом стал подниматься все выше, выше, и, наконец, воспарил над гробом. Руки его были раскинуты, порывы ветра развевали саван, и казалось, он легонько машет конечностями, словно пытаясь принять вертикальное положение. Однако независимо от его движений тело поднималось все выше и выше, словно наполненный гелием воздушный шар.
– Возносится, – прошептала мамаша, ноги ее подкосились, и она опустилась на землю.
Привлеченные невиданным зрелищем, а главное, устранением угрозы для жизни в лице Гены Соколова, остальные участники похорон приблизились к летающему телу и в полном недоумении воззрились на него.
– Как это он? – выдавил из себя Славка, голос которого внезапно осип. – Что происходит?
– И я бы хотел узнать, – отозвался Картошкин.
– Возносится… – повторила мамаша.
– Он – бог! – истошно закричала Даша.
– Не бог, а дьявол, наверное, – поправила ее мамаша.
– Нет – бог! Дьяволы не оживают.
– Еще как оживают, – отозвалась мамаша. – Но все равно мы узрели чудо.
– Молнии так и хлещут, – невпопад заметил Валька, – а дождя все нет.
– Погоди ты со своим дождем, – одернул его Толик. – Хотел бы я знать, что тут у нас происходит? Кто объяснит? Может, ты, ученый? – обернулся он к Ивану.
– Похоже, – неуверенно сказал тот, – Дарья Петровна права. Мы являемся свидетелями так называемого чуда.
– Уходить отсюда нужно, – поднявшись с земли, сказала мамаша.
– Почему это? – спросил Картошкин.
– А потому, потому…
– Ну, ну?
– Не знаю. Нужно и все.
– А мне, может, интересно. Я еще ни разу не видел чудес. И хочу посмотреть. Почему, например, он летает? Каким образом это получается?
Картошкин подошел почти вплотную к висевшему в воздухе телу и хотел дотронуться до него, но внезапно произошла вспышка голубого пламени, и он был отброшен в сторону.
– Электричеством долбануло, – кое-как поднимаясь, сообщил Толик.
В этот миг раздался тяжелый гул. Звук, казалось, шел из-под земли, словно началось землетрясение.
– Бежим! – закричала мамаша.
Но было поздно. Гул нарастал, ширился и в мгновение заполнил окрестности. Нестерпимый вой заставил присутствующих зажимать уши руками, но это не помогало. Страшный звук заполнил все их нутро, бросил на колени, сжимал обручами головы. Откуда он шел – казалось неопределимым, однако, скорее всего, гул поднимался из глубин земли. Впечатление создавалось такое, словно происходило колоссальное землетрясение. И тут начались еще более зловещие события, как будто подтверждающие предположение о землетрясении. Почва вокруг задрожала, зашевелилась, и из нее полезли невообразимые существа. Скорее всего, это были те, кого захоронили здесь много лет назад. Костлявые, скрюченные конечности мертвецов поднимались над землей, тянулись вверх, желая вылезти из могил, в которые их положили давным-давно.
Иван потряс головой, стараясь отогнать видение. Он не мог поверить, что все это происходит на самом деле. Однако черные кости действительно торчали повсюду. Наконец до Ивана дошло: это никакие не скелеты, а просто засохший бурьян и корни старых, давно сгнивших деревьев, торчащие из земли. Как только подобный вывод был сделан, все сразу встало на свои места. Однако сомнения все же остались. А остались потому, что этот самый бурьян (или все-таки кости?) пер из земли прямо на глазах. Он становился все выше, и вот уже рядом с сухими палками показались шляпки огромных грибов. Иван даже себе боялся признаться, что видит вылезающие из земли черепа. Однако времени на раздумья совсем не осталось, поскольку события развивались со стремительной скоростью.
Внезапно разверзлись хляби небесные, и хлынуло! Да еще как! Потоки воды изливались на сухую землю, на головы пришедших на кладбище, на старые надгробья и кресты. Лило даже не как из ведра, а намного сильней. Словно Ниагарский водопад обрушился на Верхнеоральск. Вначале брели по щиколотку в воде, потом по колено, и, наконец, поток подхватил их и потащил неведомо куда. Минут через пять он вынес участников похоронной процессии на какую-то возвышенность, похоже, вершину холма, где они смогли отдышаться и немного прийти в себя. Вокруг царила абсолютная тьма. Лишь призрачный свет от полыхающих над головами молний вырывал из мрака смутные фигуры, ютящиеся поблизости.
– Кто живой, откликнись? – услышал Иван голос мамаши.
Живыми оказались все без исключения участники похорон. Из мрака послышались голоса разной силы и жизнерадостности.
– Куда идти-то? – удрученно спросил Славка. – Нигде ни огонька.
Иван поднялся и огляделся. Действительно, в какой стороне находится городок, узнать не представлялось возможным, поскольку не видно было ни зги.
– Подтягивайтесь сюда, – потребовала мамаша. – Сейчас разберемся, куда двигаться.
– А может, погодим блукать? – спросил Картошкин. – Дождемся утра, там видно будет.
– Может мне кто-нибудь сказать, который сейчас час? – поинтересовалась мамаша.
Иван взглянул на светящийся циферблат своего «Тиссо».
– Начало первого, – сообщил он.
– Мы тут за ночь окоченеем, – сказала мамаша, – поскольку все мокрые, а дождик все идет.
– Ладно, тогда говори, куда идти.
– Давайте внимательно оглядимся, – предложила мамаша. – Не может такого быть, чтобы ни одного огня не видно было. Протрите глаза и смотрите внимательно.
– Вижу! – закричал дальнозоркий Славка. – Вон там, впереди!
Он указал рукой куда-то вдаль, однако, сколько Иван ни протирал глаза, никакого огня он не видел. Видимо, и другие испытывали то же самое, потому как в сомнении помалкивали.
– Точно, огонек, – твердил Славка.
– Ладно, – вымолвила мамаша. – Идем в ту сторону, куда он показывает. Все равно куда-нибудь придем. – И она, как поводырь, повела всю компанию вперед, причем Дашу держала за руку и почти волоком тащила за собой. Они шли, как слепые, вцепившись в веревку, которая чудом сохранилась у Вальки. Идти было невероятно тяжело, ноги вязли в грязи, то и дело кто-нибудь падал, и тогда все ждали, когда он, чертыхаясь, поднимется. Через полчаса безумного ковыляния они наконец увидели огонь, на который указывал Славка. На старой железной вышке, которая стояла на этом бугре с незапамятных времен, какой-то доброхот повесил сигнальный керосиновый фонарь, соорудив из вышки подобие маяка, что конечно же сделано вовремя. Электричество в городских сетях отсутствовало, и это была лишь одна из бед, которые принесла неслыханная гроза. Возле вышки толпились горожане, некоторые полуодетые, иные без обуви, но все чрезвычайно испуганные. Из уст в уста передавались совершенно фантастические россказни о десятках утонувших, о гробах с разложившимися трупами, приплывших в город с кладбищ из размытых могил, о смытых домах. Проверить эти слухи не было никакой возможности из-за полного мрака. Кстати, городская электростанция вышла из строя от прямого попадания в ее энергоблоки нескольких молний сразу.
Потолкавшись среди таких же, как они, бедолаг, предводительствуемая мамашей компания отправилась к дому Картошкиных. Вот так же, наверное, ведет заблудившихся в снежном буране овец пастушеская овчарка.
Иван еле передвигал ноги. Больше всего в данный момент ему хотелось устроиться в тепле, вытянув ноги к огню, и выпить чашку обжигающего чая с сахаром, сдобренного рюмкой коньяка или водки.
Наконец достигли картошкинского подворья. В сумраке почти ничего не видно, однако Иван различил – забор отсутствовал. Но это были еще не все разрушения. Мамаша минуты на три куда-то исчезла и вернулась с «летучей мышью» в руке. Она высоко подняла горящий фонарь, и Иван увидел: дом хоть и стоял на месте, однако основательно скособочился на одну из сторон, готовый вот-вот сложиться, точно книга.
– Н-да, дела… – удрученно произнес Толик. – Теперь в дом и не войдешь. Страшно. А вдруг завалится.

– Его работа, – неопределенно сказала мамаша.
– Кого его? – не понял Картошкин.
– Дружка вашего.
– Какого еще дружка?
– Да Шурика.
– При чем тут Шурик, мать? – удивился Картошкин.
– Да уж при том! Его работа!
– Какая работа?
– Да гроза… Наводнение. Так-то он отплатил за наше гостеприимство.
– Что ты такое говоришь? Как же он мог грозу устроить?
– Да уж мог! Знаю я…
– Нет, мать. Не выдумывай. Ты уж совсем из него черта делаешь.
– А кто же он, если не черт?! Неужели не видели, как он из гроба поднимался. На кладбище-то… И грозу эту устроил. Я, откровенно говоря, была о нем лучшего мнения. А он вон что учинил. Ладно, все прошло. Нет его больше, и слава Богу.

Иван еле держался на ногах. Он кое-как добрел до своего дома. К его радости, хозяйка, предвидя, в каком виде он явится, нагрела воды. Иван скинул с себя грязную одежду, из последних сил помылся и бросился в постель.

18

– А выбор? Выбор есть всегда!
– Друг мой. Это иллюзия. Никакого выбора нет и никогда не было. Все предопределено. Если вам суждено стать ферзем, то вы им станете, а если суждено быть съеденной, то вас съедят!
Из разговора двух шахматных пешек

Разбудил его какой-то шум. Глянул на часы – двенадцать. Поздновато, но ощущение, будто переспал лишку, отсутствовало. Интересно, откуда доносятся звуки? Ведь обычно в это время за окном тишина. Иван прислушался. Странный какой-то шум. Словно на футбольном матче. Хохот, свист, возмущенные вопли… Что, собственно, происходит?
Наш герой наскоро плеснул в лицо пару горстей воды. Есть не хотелось, и он стал одеваться. Футболка была выстирана, а джинсы вычищены, кроссовки тоже сверкали чистотой. Мысленно поблагодарив добрую Фросю, которой, кстати, в доме не наблюдалось, Иван вышел во двор и сразу же обнаружил источник разнородных звуков. Улица, на которую выходил фасад дома Фроси, была запружена народом.
«Опять гуляют, – без особого удивления подумал Иван, уже привыкший, что верхнеоральцы по своей ментальности напоминают жителей Рио-де-Жанейро. – Интересно, по какому случаю?»
Ему показалось, внутри толпы что-то происходит, однако пробиться в ее центр не имелось никакой возможности. Тогда Иван, не долго думая, залез на нижнюю ветвь громадного тополя, росшего в палисаднике у Фроси. Отсюда была прекрасно видна и сама толпа, и то, что творилось в ее недрах. А творилось там вот что. В самой гуще людской массы, состоявшей преимущественно из ребятишек самых разных возрастов, пожилых женщин и каких-то мужичков потертого обличья и непонятного занятия, имелось небольшое открытое пространство, на котором находилась двухколесная тачка. На тачке сидело странное существо, по-видимому, женского пола, причем абсолютно голое, однако покрытое неким желтовато-белым составом, то ли краской, то ли кремом. Тачку тащил мужчина, опять же обнаженный, но тоже покрытый какой-то дрянью, но не белой, а скорее черной, с прилипшим к этой дряни пухом и перьями. Иван напряг зрение, и к своему величайшему изумлению, узнал в женщине ту самую даму, жену майора Плацекина, которая намедни допрашивала его в съезжей. А мужчина, тащивший тачку, оказался тем самым старым, усатым казачиной, которого Плацекина называла дядей Колей.
Иван не поверил своим глазам. Что, черт возьми, происходит?!
Для выяснения обстоятельств дела он спустился с ветки и потребовал прояснить ситуацию у первого попавшегося мальчишки лет тринадцати.
– Революция у нас сегодня, – сообщил паренек и потер конопатый нос.
– Кого же свергли? – старясь не улыбаться, спросил Иван.
– Людку-майоршу, – ответствовал малютка. – Которая власть узурпировала.
– Ага, – задумчиво произнес Иван. – А чем это ее вымазали?
– Сгущенкой, – объяснил конопатый. – Раздели догола и облили. Вон, сколько мух над ней кружится.
Иван глянул в ту сторону, где, по его предположению находилась тачка, и обнаружил над толпой рой вьющихся насекомых. И не только мух, но и пчел, ос, жуков.
– А тащит тачку кто? – продолжил он задавать вопросы.
– Старик Горожанкин, подручный ейный… Палач! Его, гада, обмазали солидолом, а потом в перьях вываляли. Будет знать, как народ пороть.
– И кто же все совершил? Революцию эту самую…
– Известно кто. Картошкина Дарья Петровна вместе с сынком своим и его друганами Славкой и Валькой. Захватила с вечера администрацию городскую, а утром выволокла оттуда Людку за волосы… Ну а ребята ее остальное доделали.
– Значит, она теперь в городе главная? – изумился Иван.
– Насчет «главная» – не знаю, – отозвался информированный ребенок. – Только митинг сейчас будет. На площади, где Дерево стоит. Туда этих и везут.
Узнав столь интригующие новости, крайне заинтересованный Иван присоединился к толпе и зашагал вслед за остальными. Скоро народные массы достигли территории, официально именуемой «Площадью народных гуляний». Читатель уже знаком с этим местом, поскольку не так давно здесь происходила экзекуция над ныне усопшим Шуриком. Посреди площади высилось пресловутое Дерево. Вокруг него, как некогда славяне вокруг статуи Перуна, собрался сегодня весь город. Дерево было превращено в своеобразную трибуну. На его громадных нижних ветвях была установлена наскоро сколоченная деревянная площадка, к которой вела лестница. Сейчас на площадке имелись стойка с микрофоном и усилитель с колонкой, а также обитая красным кумачом трибуна, на которой стояли графин с водой и стакан. Все было готово к митингу.
Иван стоял в толпе и с интересом следил за происходящим. Захватывающее действие, разыгрывающееся на провинциальной сцене, дало новый, неожиданный поворот. А ведь и вправду события, происходящие в Верхнеоральске, можно оформить в неплохой романчик, – размышлял наш герой. Конечно, читатель не поверит в правдивость повествования. Кто бы, например, мог подумать, что добродушная мамаша в одночасье устроит государственный переворот и захватит власть. С какой стати, вдруг? Ведь когда они вчера расставались, ничего не предвещало, что она поведет себя столь решительно. Ладно. Послушаем, что она скажет.
Мамаша тем временем взбиралась по лестнице на Дерево. Она взошла на площадку, зорко осмотрела собравшихся с высоты, щелкнула пальцем по микрофону и, убедившись, что он работает, громко сказала:
– Итак, сограждане, власть на сегодняшний день находится в руках народа!
Массы, собравшиеся под деревом, восторженно зааплодировали.
– Попили они нашей кровушки! Довольно! – продолжала вещать Дарья Петровна. – Теперь мы сами править будем. По справедливости!
Народ вновь радостно загомонил.
– И кого только над нами не было, – стала развивать тему мамаша. – И коммунисты, и казаки… А под конец вот эта… – она указала рукой в толпу, где на тачке сидела несчастная Людмила Сергеевна. – Кто она? Откуда взялась? Да ниоткуда! Сама себя назначила! Ну, ладно бы понимала чего. А то так… Ни Богу свечка, ни черту кочерга. А порядки свои тут же насаждать стала. Комендантский час ввела, чтобы, значит, народ жизни радоваться не мог. Хватит! Порезвилась, и будет. Нам такие правители не нужны.
– А какие нужны? – послышался из толпы чей-то молодой голос.
– Толковые, – изрекла мамаша.
– Так давай, Дарья Петровна, ты!
– Нет, ребятки. Не могу я. Стара. Да и образования маловато. Не потяну.
– Кого же тогда поставить? – вновь послышался тот же голос.
– Сами предлагайте. Вы – народ, вам и решать.
– Тольку Картошкина!.. – послышалось в толпе.
– Куда ему… – возразили другие. – Он того… С водочкой дружит.
– Тогда попа, отца Владимира!..
– Этот больно модный.
– Отца Патрикея!..
– Стар!..
Толпа шумела, спорила, ругалась… Почти у каждого имелся свой кандидат. Называли имена директора школы, почтмейстера, тренера городской футбольной команды, начальника пожарной части. Кто-то вспомнил даже казачьего атамана Костю Тимохина. Но на того сразу же «покатили бочку». С народом не считается… Людей плеткой порет…
– Так кого же? – спросила мамаша.
– Не знаем, кого… Давай ты, Петровна… Руководи нами.
– Есть у меня одна кандидатура, – сообщила мамаша.
– Ну, говори… Кто таков?
– Он не из нашенских, не из верхнеоральцев, – принялась обрисовывать своего кандидата мамаша, – но парень толковый. И образованный, и деловой.
– Так покажи!..
– Да вот он. – И мамаша указала пальцем на стоявшего в толпе Ивана. От неожиданности тот едва не сел на землю.
– Знаю его недавно, – продолжила Дарья Петровна. – Но уверена – он именно тот человек, который нам нужен. Молодой, по профессии – историк, ученый… Не чинодрал, не сутяга… И о жизни понятие имеет. Словом, не подведет. Ручаюсь за него.
Иван, чувствуя на себе сотни любопытных глаз, ошарашенно молчал. Заявление мамаши поставило его в совершеннейший тупик. Однако что-то во всем этом было.
– Пусть покажется! – закричали из толпы. – Залезай парень на Дерево.
Иван неуверенно побрел к лестнице. Происходило нечто из ряда вон. Между тем голова его лихорадочно работала, обдумывая «за» и «против».
– Поднимайтесь сюда, молодой человек, – приглашала сверху мамаша. – Вот он! – воскликнула она, когда Иван показался на Дереве.

– Не знаем его… Молод… Плюгавый какой-то… – раздались замечания из толпы.
– Послушайте меня, сограждане, – проникновенно произнесла мамаша. – Хочу сказать несколько слов в его поддержку. Вы вспомните наших последних правителей. Огурец этот… Ведь хапуга! О себе и о своей родне только и пекся. А гонору сколько было! Как князь сидел в своей вотчине. Разве не так?!
– Верно, верно… – закричали снизу.
– А казачок Костя? Тоже не из бедных. А главное, сразу стал свои порядки наводить. Не по-людски себя повел. Горлопан и держиморда, вот он кто. Теперь последняя мадам. Ей для чего власть была нужна? Только для того, чтобы прикрыть свою никчемность. Пока врачихой работала, диагноз толком поставить не могла. Вон, Тольку моего чуть из-за нее не схоронили. А других как лечила. Либо касторку прописывала, либо аспирин. Кресло главы города опять же самовольно заняла. Безо всяких выборов, без народного одобрения в него влезла. А поскольку никто ее всерьез не принимал, с тюрьмой связалась. Солдат пригнала и на улицы вывела. А чего такого ужасного вы делали? Разве бунтовали? Нет! Просто малость повеселились. Словом, сограждане, правители наши бывшие – никчемные людишки. Гниль и слякоть. Теперь об этом парне. Плохо разве, что он не наш? Я считаю: хорошо. Ни родственных связей, ни кумовства. А молодой?.. Это быстро проходит. По себе знаю. Сегодня молодой, а завтра… Короче, его молодость только народу на руку. Давайте выберем его. Не пожалеете.
Народные массы забурлили, загомонили.
– Любо! – послышалось из толпы, а следом: – Долой! Хотим… Не хотим… Нужен… Не нужен… Даешь… Пошел на…
– Ребята! – закричал стоявший тут же Толик Картошкин. – Голосуйте за него. Не подкачает.
– А как его зовут? – крикнул стоявший ближе всех к Дереву губастый хлопец.
– Иваном прозывается, – сообщила мамаша.
– Это гоже. А фамилие?
– Фамилия твоя как? – шепотом спросила мамаша.
– Казанджий, – произнес Иван в микрофон.
– Чего это за фамилие такое? Не из евреев ли? Нам евреев не треба.
– Русский я… А фамилия украинская… От предков досталась.
– Гоже! Православный ли? В церковь-то ходишь?
Иван извлек из-под футболки крестик:
– Вот.
– Так как, сограждане, подходит он вам? – спросила мамаша.
Вновь раздался нестройный гомон.
– Давайте голосовать, – настаивала Дарья Петровна. – Кто «за», поднимите руки.
Нестройный лес рук поднялся над толпой.
– Считай, Толька! – приказала мамаша.
Картошкин зашевелил губами:
– Один, два, пять… шестнадцать… сорок пять… девяносто… сто двадцать… сто пятьдесят… триста одиннадцать… пятьсот… Восемьсот тридцать два голоса «за», – наконец сообщил он.
– Теперь «против».
Здесь дело пошло веселее. В ряду противников насчитали двести тридцать семь человек.
– Значит, прошел, – подвела итог мамаша. – Поздравляю тебя товарищ… господин Иван Казанджий. Ты выбран городским головой Верхнеоральска.
– Пусть программу действий расскажет, – потребовал все тот же губастый хлопец. – По выведению, значится, из тупика.
Иван попытался собраться с мыслями. Все было столь неожиданно и стремительно, что он еще никак не мог прийти в себя. Еще десять минут назад он и не предполагал ничего подобного, а теперь вдруг избран. Чего же им пообещать?

– Скажи, что намерен служить народу, – подсказывала сзади мамаша. – Что будешь нести свой крест честно и верно…
– Сограждане, – неуверенно произнес Иван, припоминая, как обращалась к толпе мамаша. – Сограждане! – голос его окреп. – Я вот о чем хочу спросить у вас. – Тут он сделал паузу, все еще не зная, о чем говорить. – Устраивает ли вас ваша жизнь?
– Не устраивает! – закричали с площади.
– Ее вполне возможно изменить к лучшему, – сообщил Иван, мучительно соображая, что бы им такое предложить. И вдруг его осенило.
– Как это? – неслось из толпы. – Чего предлагаешь? Ты говори толком!
Иван обернулся к тем, кто стоял на платформе. Те тоже смотрели на него, ожидая услышать нечто невероятное. Лишь мамаша едва заметно улыбалась, словно заранее знала, что он сейчас скажет. И Иван сказал!
– Вы хотите знать, как быстро и без особых затрат поднять ваше благосостояние? Да очень просто. Что представляет собой Верхнеоральск? Маленький заштатный городишко, в котором уже сто лет ничего не менялось.
– Это нам известно, – послышались из толпы насмешливые голоса.
– Так вот. Именно это обстоятельство – главный ваш козырь.
– Каким то есть образом?!
– А таким! Вся суть в облике Верхнеоральска. Церкви, старинные дома… История! А история нынче в моде. Короче, туризм – вот ваше… наше спасение! Вы подумайте, вокруг Верхнеоральска находятся крупные промышленные города, где не то чтобы старины, света белого не сыщешь. Дымят трубы, по грязным улицам, среди закопченных домов уныло бредут серые толпы. Работа – дом, дом – работа… И жизнь проходит в мелкой суете. Ну, подкопит человек денег, раз в жизни съездит в Турцию… А дальше? И ведь у каждого есть машинешка, на которой он по выходным отправляется на фазенду. Тоска! А тут, под боком, находится сказочный городок, по улицам которого ходят казаки…
– И козы! – закричали из толпы.
– Правильно, и козы! Для нынешнего городского человека коза – сказочный зверь вроде единорога. Где, скажите, сегодня можно увидеть козу?
– На наших улицах.
– Только на них! Дети в больших городах при виде лошади тычут в нее пальцами: «собака». А здесь, у вас… у нас, и лошади, и коровы… Но это не главное. – Запал у Ивана выдохся, и он сделал паузу.
– Давай, ври дальше! – закричали из толпы.
– Он не врет, а толковые вещи предлагает, – сказала мамаша, отодвинув Ивана от микрофона. – Туризм – вот наше спасение.
– Начнем с малого. Приведем город в порядок, – вновь завелся Иван. – А потом построим кемпинг для туристов с машинами, развлекательный центр, возможно, аквапарк.
– На какие шиши? – вновь отреагировала толпа.
– Придумаем что-нибудь.
– Успокойтесь, сограждане. Он дело говорит, – веско произнесла мамаша. – Ведь что главное? Чтобы мы все вместе прониклись, поверили и начали действовать. Один умный человек, уж не знаю, как его величают, сказал: «Возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке». Вот и нам необходимо взяться за руки. Иван правильно заметил: нужно навести порядок. Вон, после вчерашнего ливня что на улицах делается. А на кладбище? Там, говорят, все памятники своротило и могилы размыло, так что покойники на свет повылазили. Идемте туда, восстановим разрушенное. Все, товарищи! Митинг окончен. Пора браться за работу!

Иван шагал в гомонящей толпе и не переставал удивляться, как стремительно все меняется в этом городе, где, казалось бы, время остановилось. Еще полчаса назад он сам утверждал, что здесь ничего не происходит, однако явно покривил душой. Он находится здесь чуть больше двух недель, а сколько событий случилось за этот срок. Только глав Верхнеоральска сменилось трое, и все слетели со своего места в результате насильственных действий. Теперь вот он встал у руля. И ведь ни сном ни духом… Даже представить себе не мог, что подобное может случиться. Что ж, он готов порадеть о благе этого ставшего уже почти близким города.
В голове роилось множество самых причудливых планов, начиная от превращения Верхнеоральска в туристическую Мекку и кончая строительством в городе метро, бесплатной выдачей каждому жителю мобильного телефона и возведением громадной башни, наподобие Эйфелевой. И чем фантастичней казалась идея, тем легче он зачислял ее в число возможных воплощений.
И вдруг где-то в глубине сознания нашему герою послышался слабенький голосок, вопрошавший: неужели ты прибыл только для того, чтобы стать слугой этих, неведомых тебе людей? Вспомни печальную судьбу своих предшественников. Вон, на тачке катят облепленную мухами мадам, которая считала, что наглость – второе счастье. И чего она добилась? Всем хочется властвовать, и никто не задумывается о последствиях. Он приехал сюда с конкретной целью, выяснить: существует ли мессия на самом деле? Выяснил? Увы, нет. Он так и не добился четкого и ясного подтверждения того факта, что Шурик – истинный чудотворец, а не сумасшедший. И то, что вчера произошло на кладбище, тоже никоим образом не подтверждает его сверхъестественные способности. Да, некоторые детали как будто свидетельствуют об обратном. И главная из них – поднятие тела из гроба. Но была сильная гроза. Молнии били рядом с могилой, одна даже попала в гроб. Иван видел это собственными глазами. Допустим, образовалось мощное электрическое поле, которое либо действительно подбросило мертвеца в воздух, либо создало иллюзию этого. А что потом стало с телом? Куда оно делось? Возможно, сейчас этот вопрос прояснится. Увидим.

В то время как Иван Казанджий, сопровождаемый многочисленными верхнеоральцами, продвигался по направлению к кладбищу, другой герой нашего повествования, майор Плацекин, сидел в собственной квартире, вернее, в доме, и тосковал. Подобное состояние продолжалось с того самого момента, когда он застрелил Шурика. Никто его не преследовал, никто даже не замечал, что он существует на свете. Первое время он ожидал: вот-вот придут и арестуют. Но никто не приходил, даже не звонил. И это было ужасно! Он, Плацекин, совершил убийство, А, казалось, никому до этого нет дела. Только жена, с которой он в последнее время практически не общался, одобрила его действия.
– Молодец, – похвалила она. – Не ожидала от тебя подобного поступка. Однако ты показал себя настоящим мужиком, тем более ментом.
Плацекин старался уловить в ее словах издевку или хотя бы иронию, но Людмила Сергеевна отнюдь не смеялась над своим муженьком. Напротив, в голосе мадам Плацекиной звучало даже не одобрение, а скорее восхищение.
– Лучше бы меня посадили, – в тоске произнес майор.
– Кто тебя посадит, дурачок. Я все выяснила. Нет в твоих действиях состава преступления.
– Как это нет?!
– Да очень просто. Этого парня должны были задержать. Пришли солдаты, а он пытался бежать.
– Ничего подобного! Никуда он не бежал.
– Нет, бежал! Мне лучше знать, я расследование проводила… Но ты пресек попытку к бегству. Действовал согласно своему статуту и должности. И не страдай. Ты оказал городу неоценимую услугу, ликвидировав этого типа. Тебя наградят орденом. Я позабочусь…
– Дура! – только и смог произнести Плацекин.
С дочерью он столкнулся лишь один раз. Во взгляде Даши читался такой ужас, что Плацекин дернулся, словно его перетянули кнутом. Девушка не сказала ему ни слова, а ведь майор хотел объяснить своему чаду мотив собственного поступка. Да, мотив… Не стал бы он стрелять в Шурика ни с того ни с сего. Не из ненависти, не из боязни за дочь… Все было значительно проще. Плацекин вспомнил разговор, который предшествовал роковым выстрелам.
А дело было так.
Если читатель не забыл, на последнем ужине во дворе Картошкиных, когда апостолы пробавлялись скромным угощением мамаши в виде окрошки, Шурик изрек: «один из присутствующих предаст меня». А часом спустя, когда большинство пирующих разбрелось и Шурик и Плацекин остались одни, Шурик подсел к майору и завел с ним довольно неожиданный разговор.
– Ведь вы недолюбливаете меня? – неожиданно спросил он у майора.
Удивленный Плацекин ответствовал, что вовсе нет.
– Не нужно кривить душой в моем присутствии, – довольно строго и в то же время как-то очень доверительно сказал джинсовый малый.
– Но я и не кривлю, – заявил Плацекин.
– За дочь опасаетесь, – очень просто обозначил причину неприязни Шурик. – А зря. Дело в том, что я не могу совершить с Дашей ничего, с вашей точки зрения, плохого, поскольку я – импотент.
«Врет», – подумал Плацекин.
– И ничего не вру, – тут же поразил майора Шурик, словно прочитавший его мысли. – Уж поверьте.
«Чего он мне докладывает о своих проблемах?» – недоумевал Плацекин.
– А говорю так, чтобы успокоить вас. Стесняться тут нечего.
«Да он и впрямь мысли читает!» – изумился майор.
– Не без этого, – произнес Шурик, – не без этого… И посему могу позволить себе быть откровенным. Я вас одновременно и притягиваю, и отталкиваю. Ведь так?
Плацекин, не зная, что ответить, пожал плечами. Если ты способен читать мои мысли, то зачем спрашиваешь? Шурик тоже замолчал, сорвал травинку, росшую у стены дома, и сунул стебелек в рот.
Странный разговор тяготил Плацекина, и он хотел было уйти, но что-то словно не пускало.
– К чему ходить вокруг да около, – неожиданно произнес Шурик. – Хочу попросить вас об одном одолжении.
– Каком же?
– Вы должны убить меня.
У Плацекина отвисла челюсть.
– То есть как? – наконец нашел силы произнести он.
– Да очень просто. Застрелить из вашего табельного пистолета.
– Ничего не понимаю… Как застрелить?! Зачем?!
– Возможно, вы еще не поняли, но у нас тут разыгрывается некое действо. Так сказать, мистерия. – Шурик умолк и выплюнул изжеванную травинку. – Реминисценция одной древней истории… Знаете, я измышлял ее нынешние повороты не один год, все думал, думал… Частности могут быть иными, но основные сюжетные линии должны быть обязательно соблюдены. Но пока что все идет по сценарию.
– По какому сценарию?
– Сочиненному мной. И чтобы все шло согласно нему, вы и должны…
– Что за бред. Я вовсе не желаю вас убивать. С чего бы вдруг? За Дашку? Тут вы, конечно, отчасти правы. На ее счет у меня имелись определенные опасения. Переживал, не скрою. Но коли вы сами признались в э-э… вопрос снят. Тогда с какой стати?
– Поймите, так надо!
– Но это же преступление! Меня посадят!
– Никто вас не посадит. Наоборот, спасибо скажут.
– Кто, интересно.
– Ваша жена, например.
– Люда?! А ей-то какое до вас дело?
– Считает, что я будоражу массы. Мешаю ей управлять вашим городом. И завтра пришлет сюда солдат, чтобы меня арестовать.
– Не могу поверить. Откуда у нее солдаты?
– Попросит у начальника тюрьмы. Она с ним состоит… в весьма дружеских отношениях.
Плацекин пропустил намек мимо ушей. Даже не понял его. У него страшно разболелась голова. Этот странный тип требовал невозможного.
– Когда они придут меня арестовывать, вы тогда и…
– Нет и еще раз нет!
Шурик вновь замолчал, Он поглаживал подбородок, словно о чем-то размышляя.
– Тогда хотя бы ради Даши… – наконец промолвил Шурик. – Для Даши это сделать… – он запнулся.
– Не понял вас? Что я должен сделать ради Даши?
– Да все то же! Убить меня вы должны!
– Но при чем тут Даша?
– Ну, мало ли… Девушка совсем юная, неопытная, а главное, очень увлекающаяся. Так и будет бегать за мной…
– На что вы намекаете?
– Да не намекаю я, а говорю прямым текстом. Я всем мешаю… Избавиться вам от меня нужно.
– Но не таким же способом! Нет, дорогой мой, на это я пойти не могу!
– Может быть, все-таки?..
– Нет и еще раз нет! И не просите!
– Вы, Плацекин, прикиньте. О чем я вас прошу? О собственном убийстве. Вы разве никого никогда не убивали?
– Убивал. Но это были преступники.
– Так и я – преступник. Вы даже не представляете, насколько я страшный преступник. Извращенец, садомазохист, растлитель малолетних…
– Вы же импотент.
– Вот поэтому и извращенец. Пытаюсь восстановить мужскую силу экстремальными средствами.
– Издеваетесь?
Шурик засмеялся:
– Есть немного. Но если серьезно, я очень надеюсь на вашу помощь. Что вам стоит? Достали пистолет, бах-бах, и я в дамках, – Шурик засмеялся.
– Не вижу повода для смеха. Нет уж, дорогой. Если вам так уж приспичило расстаться с жизнью, чего уж проще… Взял веревку, соорудил петлю, сунул в нее голову, и вся недолга. Или пошел на речку и утопился.
– В этом все и дело: сам я не могу. Нужно, чтобы кто-нибудь помог. И не просто помог, а убил меня в совершенно конкретный момент времени, а именно – завтра во время появления солдат.
– Не могу я…
– Да можете, можете!.. Тем самым вы окажете мне огромную услугу.
– Возможно, хотя я в этом не уверен. Но вот самому себе услугу я окажу медвежью. Да как я потом людям в глаза буду смотреть?
– Очень прекрасно сможете смотреть. Вы даже не представляете, какой славой обернется для вас этот поступок.
– Да уж представляю, – скривился Плацекин, чувствуя, что начинает понемногу уступать.
– Так вы согласны? – вновь спросил Шурик и твердо взглянул в глаза майору.
И тут Плацекин вдруг ощутил, что незримые путы, которые связывали его, не давая подняться, вдруг спали, и он испытал огромное облегчение. Решение было принято, хотя он и не выразил вслух свое согласие.
– Значит, завтра, когда меня придут арестовывать, вы все и проделаете, – утверждая, произнес Шурик.
Плацекин молча кивнул.
Нужно отметить: в тот день он больше не думал о странной просьбе или поручении джинсового малого. И на следующий день, придя к Картошкиным, тоже не думал, будто вовсе забыл. Единственное, что напоминало ему о предстоящей миссии, была тяжесть лежащего в заднем кармане пистолета, к которой он давным-давно привык и до этой минуты не ощущал ее. А теперь «макаров» непривычно давил на правую ягодицу, заставляя майора беспрестанно ерзать и незаметно трогать оттопыренный карман. И чем меньше оставалось времени до исполнения, тем сильнее зудели уже обе ягодицы, словно их жгло. В конце концов, Плацекин извлек пистолет на свет божий и взялся за его чистку, хотя оружие находилось в идеальном состоянии. Разобрав пистолет, он принялся его тщательно начищать, а через некоторое время собрал и сунул за пояс. Но и тут ствол неимоверно жег толстое брюхо майора, точно был раскален.
Наконец появились солдаты, возглавляемые прапорщиком. Плацекин оставался совершенно спокоен. Он полностью ушел в себя и не обращал внимания ни на мудреные речи за столом, ни в целом на происходящее, и только ждал знака. И он последовал.
– Так кто же здесь Александр? – уже в который раз спросил прапорщик.
Плацекин взглянул на Шурика и тотчас заметил: тот подмигнул ему. Вот он, знак!
Дальше все происходило автоматически. Майор выхватил пистолет и разрядил его в несчастного. Он хорошо помнил свои ощущения после того, как уложил Шурика. Небывалая тишина… Кислый запах пороховой гари, присутствующие, окаменевшие будто соляные столбы, и глаза дочери, наполненные ужасом… И ее вопль:
– Папа, зачем?!!!
Вопль, который до сих пор стоит в его ушах.
И Плацекин ушел. Не станешь же объяснять, что убиенный сам попросил, чтобы его расстреляли. Да никто и не поверит.
Дорогой он купил бутылку водки, придя домой, выпил разом два стакана, один за другим, даже ничем не закусив, и рухнул на кровать. С тех пор Плацекин только и делал, что пил, выходя из дому только за водкой. Раскаяния он не испытывал, но реакция дочери потрясла его значительно больше, чем сам факт убийства. И зачем он только согласился. Хотя… Хотя Плацекин подозревал: от его согласия ничего не зависело. Ему пришлось бы стрелять в любом случае. Так было нужно!
На третий день своего добровольного заточения Плацекин как будто немного пришел в себя. Во всяком случае, он не начал день с водки, а основательно позавтракал, поджарив себе глазунью из четырех яиц с салом и колбасой, а запил ее крепчайшим и очень сладким кофе, налитым в огромной кружку. Потом прошелся по комнатам. В доме было пусто. Ни жены, ни дочери не наблюдалось.
Во входную дверь позвонили.
«Не открою, – подумал Плацекин. – Пущай трезвонят. Хрен с ними».
Но звонок не умолкал, и майор нехотя поплелся к двери. Щелкнул замок. На пороге стоял благообразный старец, которого Плацекин немного знал. Несмотря на преклонный возраст, старец подвизался в городской администрации, кажется, в качестве завхоза. Звали его не то Лукичом, не то Кузьмичом. В настоящий момент благообразие старца куда-то пропало. Выглядел он взволнованным и напуганным, да и одет был, словно только что соскочил с кровати: в исподнюю рубашку, сатиновые шаровары и домашние тапочки с меховой опушкой.
– Чего надо? – хмуро спросил Плацекин.
– Там над вашей супругой глумятся, – с ходу сообщил старец.
– Кто глумится?
– Быдло городское. По улицам ее возят на тачке… в голом виде.
– Как это в голом?! Почему?!
– Да потому как за волосья вытащили из кабинету… Ну а затем раздели донага, облили какой-то дрянью и на тачку взгромоздили.
– Ничего себе! – изумился майор. – Кто же на такое решился?
– А эти… Картошкины! Мамаша ихняя… Она – главная закоперщица и есть. Смутьянка! И вытаскивала, и раздевала она.
– Но почему?!
– Говорит: «Какая это власть? Одно самозванство. Диктатуру установила… А сама – «ни бе ни ме». Ну и пошло. За мной гонялись также. Еле убег.
– Что же, и заступиться за нее было некому?
– Один дядя Коля Горожанкин оказал сопротивление.
– Это казак, что ли?
– Ну! Шашку выхватил и давай махать. Не дам, кричит, матушку-заступницу обижать.
– Ах, заступницу?! А по шее не хочешь?! Ну, само собой, и накостыляли. Не посмотрели, что шашкой махал. Да отобрали и поломали… Шашку-то… А самого тоже измазали… Дерьмом, кажись… Потом в тачку впрягли, он ее и таскает. Супругу вашу-то.
– А народ что? – спросил Плацекин.
– Поддерживает этих смутьянов. Да какой это народ? Такая же шваль, как и картошкинская братия. Но они уже и нового городского голову избрали.
– Вот даже как! Кого же?
– Одного парня. Не местного…
– И откуда он?
– Бог ведает. Говорят, историк.
– А зовут его как?
– Иваном.
– Понятно. Знаю его. Ну, что ж. Пойдем Людку вызволять. Допрыгалась, сучка!

19

Каждый человек обладает на Небесах своим светом. Когда двое встречаются, их огни сливаются, рождая новый свет. Это называют рождением, новый свет – ангелом. Но такой ангел не может жить более двенадцати месяцев, если только двое породивших его не встретятся на земле еще раз прежде, чем окончится срок. Но если они встречаются спустя двенадцать месяцев, то могут вновь оживить ангела.
Рабби Пинхас из Корца

Тут действие опять возвращается немного назад, поскольку читатель, возможно, недоумевает: с чего бы вдруг мамаша Картошкина совершила государственный переворот в одном, отдельно взятом субъекте федерации, в одночасье свергла грозную мадам Плацекину и взяла власть в городе в свои руки.
Но начнем с Даши. К началу грозы девушка находилась в почти бессознательном состоянии. Она крепко вцепилась в руку мамаши и уже больше не отпускала ее до тех пор, пока не дошли до подворья Картошкиных. Всю дорогу Дашу била сильная дрожь, а когда они достигли дома, девушка почти не держалась на ногах.
– Куда же ее такую? – удрученно произнесла мамаша.
– А мы сами куда? – в свою очередь, спросил Толик. – В доме ночевать опасно, он вот-вот завалится, а сарай сгорел. И дождик все еще накрапывает.
– Может, к нам? – предложили близнецы. – Правда, у нас тесновато, но уж как-нибудь… А завтра свою хату починять начнете.
– Нет, – изрекла мамаша. – К вам не пойдем. Чего нам по чужим углам мотаться. Наводнение, это что? Стихийное бедствие! А в случае стихийного бедствия кто о нас должен позаботиться? Государство в лице городских властей! Вот и идем в управу. Там места много. Вот в ней и переночуем. Берите одеяла, подушки, и за мной.
Они шли по темным улицам почти ощупью. Мамаша и Толик поддерживали Дашу, готовую рухнуть в беспамятстве, близнецы тащились следом, нагруженные спальными принадлежностями. Дорогой им встречались и другие жители Верхнеоральска, пострадавшие от ливня, и мамаша приглашала всех обездоленных следовать за ней. Наконец пришли к администрации. Как и повсюду, здесь было темно, а на дверях висел здоровенный, амбарный замок.
– Ломайте! – приказала мамаша. – Под мою ответственность.
Замок был мгновенно сорван, и толпа хлынула в здание. Откуда-то появились свечи. Колеблемые сквозняком язычки пламени метались по коридорам и кабинетам, словно колдовские болотные огни, и происходящее казалось фантастическим спектаклем, разыгрываемым сумасшедшими на полузатонувшем корабле.
Командовала мамаша.
– Располагайтесь, товарищи, – распоряжалась она. – Ложитесь на кушетки. Не хватает кушеток, – на пол. Переночуем, а утром по домам. Но упаси вас Бог брать, а тем более растаскивать тутошное имущество. Спать спи, а трогать не моги. Сама завтра проверю.
Кое-как все улеглись, и через час в здании раздавался лишь храп, сонное сопение, да бессвязные возгласы страдальцев, переживших стихийное бедствие.
Однако завтра наступило даже скорее, чем предполагала мамаша. Ни свет ни заря коридоры администрации огласились громкими воплями появившейся неведомо откуда мадам Плацекиной.
– Самоуправство! – визжала она. – Кто позволил?! По какому праву?!
– Ну, я позволила, – миролюбиво ответствовала мамаша, протирая глаза. – Чего орать-то?
– Ты кто такая?! – не сбавляла тона Людмила Сергеевна.
– Я жительница Верхнеоральска, российская гражданка… Дом у меня, видишь ли, водой смыло. И у других тоже. А вот позволь узнать: кто ты и по какому праву здесь разоряешься. Честным людям спать мешаешь.
– Я – хозяйка города! И не позволю всякой сволочи сюда врываться, да еще ломать замки.
– Ах, ты хозяйка?! Кто же тебя, хозяйка, назначил на эту должность? Народ? Что-то я не припоминаю такого факта.
– Кому надо, тот и назначил! – продолжала орать Плацекина. – А вот вы почему здесь оказались?!
– Ввиду чрезвычайного положения. Дома наши смыло.
– Ах, дома смыло… И поэтому сразу в учреждение лезть нужно было? Не могли на улице переночевать. Сейчас вроде не зима. Перемоглись бы ночь. А вы замки взламывать вздумали. Тоже мне, жертвы стихии! Эй, Кузмич! – крикнула она вертевшемуся тут же завхозу. – Коли они пострадавшие, нужно им помощь оказать. Там, в моем кабинете, стоит большая банка со сгущенкой. Литра три, наверное, в ней будет, а то и пять. С молокозавода принесли. Выдай ее бедолагам в качестве гуманитарной помощи. Пускай с горя сладенького покушают.
– Ты слышал, Толик, – воскликнула мамаша, – как эта барыня с нами разговаривает! Да ты, матушка, – самозванка!
Народ обступил спорящих женщин. Все напряженно слушали их препирательства, но пока никто, кроме мамаши, не решался противостоять наглой и крикливой Плацекиной.
– А у меня тоже дом целиком снесло, – робко заметил какой-то тщедушный старичок.
– Дом у него целиком… – передразнила бедолагу Людмила Сергеевна. – И чего же ты теперь, дед, хочешь?
– Помогли бы деньгами.
– Деньгами тебе помочь?! На-ка выкуси! – Плацекина сунула под нос старику кукиш. – А этого не желаешь понюхать?! Я же вам выдала сгущенку, – издевательски заметила она. – Чего же еще нужно.
– Ах ты, тля! – закричала мамаша. – Издеваешься?! – и она бросилась на Людмилу Сергеевну и вцепилась той в волосы, а потом и повалила ее. Две женщины катались по паркетному полу, а зрители в недоумении и страхе таращились на них. Только Толик Картошкин и его соратники Славка и Валька спокойно взирали на безобразную сцену, да еще и подзадоривали:
– Дай ей, мать! Всыпь как следует!
Людмила Сергеевна была, конечно, моложе и крепче, но ярость придала мамаше сил, и она, прижав самозванку к полу, с треском сорвала с нее некогда белоснежную блузку. Грузная Плацекина, похоже, устала, потому как сопротивлялась уже из последних сил, ворочаясь на полу, словно перевернутый на спинку жук. Следом за блузкой мамаша одним могучим рывком разодрала юбку Людмилы Сергеевны по шву сверху до низу.
– Класс! – хохоча, выкрикнул Толик. – Давай заголяй ее дальше.
– Тащите сгущенку, живо! – закричала мамаша.
Кто-то приволок из кабинета Плацекиной громадную бело-голубую банку. Банка уже была открыта, но полна не до краев.
– Видите, что она нам подсовывала! – исступленно заорала мамаша. – Хотя бы целую дала. Так ведь нет. Жрала уже. Да, видать, не понравилось. Возьми Боже, что мне не гоже. Ну-ка, Толька, сорви с нее последние тряпки!
Картошкин охотно исполнил требуемое. Бело-розовые телеса, словно огромная груда ветчины, вздрагивали на полу.
– Ишь, севрюга, – хмыкнула мамаша. – Поднимите-ка ее ребятки, поставьте на толстенькие ножки… Ну вот, дамка-хозяйка, распоряжайся. Ждем указаний. А? Не желаешь?! Сбила я с тебя кураж. Без одежки-то гонор пропал. Вот и славненько. Ну-ка, дайте сгущенку. Ты слышала ли, что, когда на царство возводят, помазание делают? Вот я тебя сей минут и помажу. – И мамаша вылила на голову Плацекиной сгущенку. – Вот теперь полный порядок. Окрестила я тебя за милую душу.
Вид немолодой, обнаженной женщины, по голове и плечам которой, склеивая пряди крашенных в желтый цвет волос, стекали липкие струйки густой, сладкой жидкости, вызвал у присутствующих приступ гомерического хохота. Смеялись все, даже робкий старичок, чей дом был снесен наводнением. Одна Плацекина с закрытыми глазами топталась на месте, делая руками странные движения, словно одергивая на себе несуществующие одежды. После полностью проигранной битвы она как будто находилась в ступоре, только время от времени что-то мычала.
– Волоките, ребята, ее на улицу, – скомандовала мамаша. – Пускай все посмотрят, какая зараза над нами царствовала. Да ручки-то белые свяжите, а то как бы не утекла.
И толпа хлынула из здания. По дороге им попался старый казак дядя Коля Горожанкин, в последнее время прославившийся публичными порками. Ему наскоро надавали по шее, тоже раздели догола, обмазали принесенным из гаража солидолом, а потом впрягли в тачку, на которую была посажена Плацекина. Хохочущая процессия, возглавляемая мамашей, потекла по улицам Верхнеоральска.
– Страшен русский бунт, бессмысленный и беспощадный, – изрек идущий рядом с мамашей Толик Картошкин.
– Ничего, – ответствовала та. – Русские долго запрягают, зато быстро ездят. Нужно же когда-то наводить порядок.
Так, обмениваясь на ходу пословицами и изречениями, они медленно шли по улицам, на которых ночное наводнение оставило кучи мусора и множество луж, быстро высыхавших под лучами июльского солнца.

Даша очнулась от сна, больше похожего на забытье, уже после того, как события в здании администрации закончились. Шум и крики не разбудили ее, скорее всего, потому, что мамаша уложила девушку на кожаный диван в «уголке отдыха», примыкавшем к кабинету главы города.
«Уголок отдыха» имел толстые стены и мощную, обитую дерматином дверь. Ни один звук отсюда не проникал наружу. «Уголок» был сооружен в незапамятные времена и видывал всякое. Когда в здании находился райком партии, некоторые из секретарей, из тех, кто помоложе, проводили в этих стенах «собеседования» с особо доверенными комсомолками и партийками. Во времена Горбачева здесь собирались недовольные реформами; кричали и спорили до хрипоты, призывали организовать крестьянскую армию и двинуть ее на Москву. А в финале путча ГКЧП в нем застрелился последний «истинный коммунист» Верхнеоральска, секретарь райкома товарищ Почемукин, перед последним вздохом выведший пальцем на стене надпись кровью: «За что боролись…» Окончание ее так и осталось неизвестным. Надпись конечно же впоследствии соскоблили.
Ничего не менялось в «Уголке отдыха». Разве что телевизор появился. Видавший виды кожаный диван, на котором сейчас спала Даша, стоял здесь лет пятьдесят, столько же лет было и висевшей на стене копии картины «Три богатыря».
Даша проснулась и тотчас увидела нахмуренное чело Ильи Муромца, из-под руки смотрящего в даль над ее головой и, по-видимому, выглядывающего Соловья-разбойника, затаившегося в ветвях Древа Жизни. И Добрыня Никитич, столь же сурово озирающий окрестности, выглядел под стать своему старшему товарищу. Лишь Алеша Попович имел несколько отстраненный, задумчивый вид, словно сомневался, а в подходящую ли для себя компанию он затесался.
Даша обозрела лики богатырей. И неожиданно ей стало так легко и свободно, как не было давным-давно. Стало ли это возможным вследствие созерцания полотна Васнецова или причиной явился крепкий, здоровый сон, свойственный только молодости.
События ближайших дней: убийство Шурика ее отцом, его похороны, ужасные события на кладбище, а затем поистине вселенская гроза, все отошло далеко в глубины сознания, забилось в какие-то щели и почти не подавало признаков жизни. Единственным, что ярко врезалось в память, было вознесение страдальца Шурика. Его медленно поднимающаяся к небесам фигура в развевающемся саване до сих пор стояла перед ее глазами. Но и это загадочное происшествие почему-то не омрачало ее мыслей. Да и с какой стати? Ведь кумир, как он и предрекал, вовсе не умер, а перешел в иное, должно быть, просветленное состояние. Даша чувствовала: он рядом с ней. Неосязаемый, бесплотный, но такой теплый, как будто даже пушистый… Ангел света!
Даша вдруг вспомнила, что так и не реализовала свою мечту отдаться Шурику, потерять невинность в его объятиях. Немного подумав, она пришла к выводу: это даже и к лучшему. Она – девственница, и на всю жизнь таковой и останется. Спать с мужчиной?! Что может быть банальнее. Нет, куда притягательнее служить своему кумиру, оставаясь невинной.
Однако хотелось писать. И кушать тоже… Высокие материи уступили место самым обычным чувствам и желаниям.
Даша огляделась и обнаружила еще одну дверь. Туалет! Отлично. И ванная имеется! Вообще замечательно. Поскольку бурная ночь оставила на лице и теле большое количество грязи, девушка решила выкупаться, благо здесь имелись шампуни и полотенца. Она открыла воду, потом вновь вернулась в комнату. В углу, полускрытый занавеской, стоял небольшой холодильник. В нем, помимо нескольких непочатых и откупоренных бутылок водки и коньяка, завалялась пара огрызков копченой колбасы и кусок засохшего сыра. Была тут и превратившаяся в камень булка. Молодым зубам черствость – не помеха. Даша вначале сгрызла колбасу, а потом доела и сыр. Запив завтрак минеральной водой, бутылки с которой тоже присутствовали в холодильнике, она отправилась купаться. Вдоволь наплескавшись, она вылезла из ванны, покрутилась перед большим зеркалом, вделанным в одну из стен, и, оставшись довольной своей внешностью, занялась чисткой одежды и обуви. Наконец, приведя себя в порядок, Даша решила отправиться на прогулку.
В приемной было пусто. На полу валялось множество бумаг, а также разбитый телефон. Хаос и отсутствие людей нисколько не насторожили девушку. Она спустилась на первый этаж и вышла из здания, по пути не встретив ни одного человека. И на улице оказалось также безлюдно. Это обстоятельство показалось девушке странным. Наступил полдень, служащие отправлялись по своим домам на обед, и обычно в это время на тротуарной брусчатке царило оживление, но нынче город словно вымер.
Даша огляделась. Вдали маячила собака с высунутым вследствие жары языком. Чем бы заняться? Домой идти не хотелось. Родители не вызывали иных чувств, кроме как отвращения, и даже ненависти. Интересно, что делает отец? Хотя какое ей дело. И вообще, он ей больше не отец!
Размышляя подобным образом, Даша медленно брела вдоль выстроившихся по обеим сторонам высоких деревянных заборов, через которые на улицу свешивались ветви с гроздьями дозревающих яблок. Несмотря на морозную зиму и вопреки мрачным прогнозам, яблоки в этом году уродились на славу. Даша подпрыгнула, сорвала одно с едва начавшим розоветь глянцевым бочком и надкусила его. Яблоко оказалось жестким, словно деревянным, и необычайно кислым. Даша запустила яблоком в собаку, однако не попала. Животное никак не прореагировало на акт агрессии, только вяло вильнуло хвостом, то ли в знак симпатии, то ли в порядке осуждения.
«Почему не видно публики? – размышляла девушка. – Куда все делись?»
Она прислушалась. Откуда-то издалека еле слышно доносился неясный гул. Даша пошла в ту сторону. Гул понемногу усиливался, и девушка ускорила шаги. Вскоре уже можно было различить отдельные выкрики, однако слов пока что разобрать было невозможно. Тогда Даша вообще побежала и вскоре увидела хвост колонны.
«Опять праздник, – подумала девушка. – Что ни день, то гулянка. Интересно, куда это они на этот раз направляются?» – Она догнала последние ряды манифестации, которые состояли преимущественно из мальчишек.
– Далеко собрался? – спросила Даша у первого попавшегося пацана лет тринадцати, размахивавшего граблями.
– Куда все, туда и я, – сообщил паренек.
– А куда все?
– На кладбище.
Даша удивилась. Подобные проявления любви и заботы о погребенных в Верхнеоральске можно было наблюдать только в Родительский день, да и то не ежегодно. Но праздник поминовения давным-давно прошел.
– А что вы там делать собираетесь? – продолжала расспросы Даша.
– Ты, может, с луны свалилась? – не особенно любезно спросил пацан. – Не знаешь ничего.
– Ты полегче, – одернула малолетку девушка. – Оборзел совсем. Отвечай, когда старшая спрашивает.
– Тоже мне, старшая! – разозлился мальчишка. – Канай отсюда, дура, а то граблями тресну!
Даша тоже хотела обругать наглого пацана, но передумала, решив не связываться. Вместо этого она подозвала к себе совсем маленькую девчушку, неизвестно как затесавшуюся в мужскую компанию. Ребенок нес в руках игрушечную лейку.
– Зачем же все на кладбище направляются? – спросила она.
– На субботник, – сообщила девочка.
Это сообщение еще больше озадачило Дашу. Мысль о проведении субботника на кладбище казалась чем-то неслыханным.
– Кто же такое придумал?
– Новый…
– Кто, новый?
– Да не знаю я… Новый человек. Который в городе главный. Самый главный!
Даша краем уха слыхала, что ее мать стала первым лицом в Верхнеоральске.
– Это женщина? – спросила она.
– Нет, мужик. Молодой мужик, – отвечала девочка.
– А прежняя начальница где?
– На тачке сидит. Голая.
– Чего?! – не поверила Даша.
– Да, точно, точно, – заявил паренек с граблями, шагавший рядом. – Старую правительницу облили сгущенным молоком, раздели и теперь на тачке возят на потеху народу.
– Не может быть! – вскричала девушка.
– Пойди сама да посмотри.
– Где же она?!
– Там… – паренек неопределенно махнул рукой вперед.
И Даша рванулась в указанном направлении.

Когда толпа подошла к кладбищенскому забору, Иван оглянулся. Народ, вооруженный различными садовыми инструментами, весело перекликаясь и гомоня, рассыпался по полю. Рядом с Иваном шагали мамаша, Толик Картошкин и близнецы. На душе у Ивана было смутно. Давешний запал куда-то исчез, и он в первый раз попытался критически взглянуть на происходящее. С какой стати ввязался в дурацкую историю? Почему позволил так легко обвести себя вокруг пальца? На кой черт ему эта идиотская должность? Тоже, мэр выискался! Он – историк, кабинетный ученый… Никогда не вел общественную работу, не стремился занять руководящее место. И вот фактически помимо своей воли выбран главой этого занюханного городишки, который и можно отыскать далеко не на каждой карте. Нет, он откажется.
– Послушайте, Дарья Петровна, – обратился он к мамаше. – Я даже как-то не знаю, зачем согласился.
– С чем согласился? – строго спросила мамаша.
– Ну, это… – Иван смутился. – Главой вашим стать.
– Ага, рефлексируешь. Вот так всегда, – констатировала мамаша. – Слабоваты в коленках интеллигенты. Ты, парень, кончай свои антимонии. Народ тебя выбрал. Понимаешь, народ! А, как известно, глас народа – глас Божий. Так что, дал слово – держись, а не давши – крепись. Теперь ты наш. И курс правильный взял. Ты не тушуйся. Народ в случае чего поможет, а потеряешь нужное направление, укажет, куда двигаться. А эти интеллигентские колебания кончай!
– Но я… Но мне…
– И думать забудь. Пойдем-ка лучше посмотрим, что там на могилках делается. И табуретки отыщем. А то как же мы без табуреток.
– Какие табуретки? – удивился Иван.
– А те, на которые мы гроб ставили. Да и гроб… Он тоже еще пригодится. Второго в нем уже хороним, и все никак… не похороним.
– Вы думаете, покойник…
– Что с ним сталось, я не знаю. Да, по правде говоря, и знать не желаю. Если сейчас отыщем – похороним. А не отыщем… – мамаша развела руками. – На «нет» и суда нет. Ты, Толька, как считаешь?
– Конечно, – тут же подтвердил Картошкин и шмыгнул носом.
– А разве он, не… того? – удивился Славка.
– Да! – поддержал его Валька.
– Что «того»?! – резко спросила мамаша.
– Ну… Вознесся!
– Вы, ребята, неужто в этот бред поверили. Вознесся! Кто же его вознесет?! Он что, Иисус Христос?
– Да мы же сами видели!
– Что вы видели?! Молния в гроб попала, вот его и подбросило!
Картошкин в сомнении почесал затылок, но промолчал.
– Нет, тетка Дарья, ты чего-то не то говоришь, – не сдавался Славка. – Молния какая-то… Ну, была молния. Ну, стукнула… Но разве она могла удерживать его в воздухе столь долго? Тут без колдовства не обошлось!
– Я и наколдовала, – спокойно ответствовала мамаша. – Прочитала «Отче наш» задом наперед, вот он и воспарил. Нет, ребята, уж больно вы просты.
– Тогда скажи, может, и мертвецы из земли не поднимались?
– Что за чушь ты городишь! Вроде не пьешь последнее время, а такое несешь… Где они, эти мертвецы? Покажи мне их! Если они восстали из могил, то куда потом делись?
– Назад улеглись, – неуверенно предположил Валька.
– Ах, назад! Значит, и следы должны остаться. Земля свежая, кресты поваленные… Так пойдемте посмотрим.
Спорщики отделились от остальной массы горожан и пошли в уже хорошо им известный, дальний угол кладбища. Мамаша предводительствовала компанией, а Иван замыкал шествие. Вот и могила предка Картошкиных, купца первой гильдии и потомственного почетного гражданина, которую Иван хорошо запомнил. Еще полсотни метров, и показались знакомые кресты, под которыми лежали братья-разбойники.
– Где-то здесь, – задумчиво сказала мамаша.
– Точно, – добавил Толик, – вон и кресты голубые…
– Не видать, – сообщил результаты своих наблюдений Славка.
– Не видать, – подтвердил и Валька.
– Ищите, – приказала мамаша. – Не могла же могила исчезнуть.
– А может, ее размыло, – предположил Картошкин.
– Такую ямину?! Да ни в жисть! Ну-ка я сама… – И мамаша отправилась на поиски. – Главное, табуреток не видать, – бормотала она под нос. – Куда бы они могли деться.
– Такой ливень прошел, – заметил Картошкин. – Ты не помнишь, что ли, как нас водой несло? Так то нас, а уж табуретки подавно уплыли. И гроб тоже.
– Это понятно, – ответствовала мамаша. – Но куда они уплыли? Ведь далеко же не могли. Где-то тут они…
– Слушай, мать. Кончай ты с этими табуретками! – крикнул Толик. – Ничего, как видишь, тут нет. Даже могила исчезла…
– А может, и не было никакой могилы? – неуверенно предположила мамаша.
– Да ты что! Как это не было? – вытаращился на мать Картошкин.
– Очень просто. Приснилось нам все.
– Ну, ты даешь! Приснилось… Всем одновременно, что ли? Тогда и сейчас снится?
– Снится, не снится… Не знаю. Могила-то куда делась?!
– Загадка! – с выражением произнес Толик. – Ладно, – продолжил он. – Пойдем отсюда. К народу пойдем. Нехорошо отбиваться от коллектива. Тем более и новый мэр с нами. Сочтут за отрыв от масс.
– Послушайте, а что делать с этой теткой? – вдруг вспомнил Иван.
– С какой теткой? – спросил Толик.
– Да с той, которую на тачке возят, как там ее… некрасиво получается. Ну, поглумились… Может, так и нужно, коли виновата. Но, по-моему, достаточно. А то мы ей же и уподобляемся. Она народ порола, а мы за это ее в голом виде по городу таскаем, на позор обрекаем.
– И бесчестие, – глубокомысленно изрек Картошкин.
– Поэтому предлагаю ее отпустить, – твердо сказал Иван. – Пускай идет восвояси.
– А ты знаешь, что она – жена нашего бывшего сотоварища майора Плацекина? – спросил Толик.
– Да какая разница, чья она жена. Довольно человека мучить!
– Так пойди и освободи, – предложила мамаша.
– И освобожу… – И Иван скорым шагом направился в тот участок кладбища, на котором раздавались веселые голоса.
– Нет, не наш он человек, – заметил Славка.
– Не наш, – подтвердил Валька.
– Дураки вы! – заметила мамаша, сплюнула и пошла прочь.
И компания двинулась следом.

Плацекин быстрым шагом спешил в сторону кладбища. Следом едва поспевал шустрый завхоз Кузьмич. Он что-то быстро и горячо бормотал, однако майор его не слушал. Он думал. В душе Плацекина бушевали противоречивые чувства. Мысленно он представлял телеса своей супруги, сидящей на тачке, и это незримая картина вызывала в нем ослепляющую ярость. Конечно, Людка – далеко не ангел. Конечно, она захватила власть в городе самым подлым маневром, конечно, она ввела военное положение и приказывала арестовывать и пороть людей, но ведь она человек, и притом женщина. К чему же такая жестокость! Но, кроме ярости, в нем проснулось злорадство. И злорадство вполне объяснимое. В последнее время Людка совсем потеряла всякое чувство меры. Ладно бы делала карьеру да помалкивала. Но ведь она его лично ни в грош не ставила. Что ни слово – пренебрежительный тон, насмешка, а то и откровенная издевка. Людка думает, он не знает, что она путалась с начальником тюрьмы… да мало ли еще с кем. И вот теперь она поплатилась за собственную самонадеянность и глупость.
Но Даша!.. Его несчастное дитя, ставшее при живых отце и матери почти что сиротой. Дом – полная чаша, а она шатается по чужим людям, живет в притонах, льнет к проходимцам. Почему так? А потому, что до ребенка родителям, особенно матери, нет никакого дела. Кормя Дашу хорошей едой, обеспечивая ее лучшей одеждой, которую только можно достать, удовлетворяя любое ее желание, они просто забыли о том, что она не говорящая кукла, а человек. Причем находящийся в том возрасте, когда больше всего требуется любовь и сердечное участие. И вот теперь приключился такой конфуз. Как перенесет Даша позор, нежданно свалившийся на голову матери, а значит, и на нее?
«А может, пристрелить Людку, и дело с концом, – возникла в сознании шальная мысль. – Пристрелить, а потом себя… Даша станет тогда настоящей сиротой. И что будет дальше? Нет, нельзя, нельзя… Это вообще для нее смерти подобно. Ведь девчонка, совсем девчонка!..»
– Ты говоришь: сгущенным молоком ее вымазали? – спросил Плацекин у Кузьмича.
– Так точно, – подтвердил Кузьмич.
– А где они взяли молоко-то это?
– Так сама Людмила Сергеевна им его и выдала.
– Это как же?
– После ливня вчерашнего, все, кто жилья лишился, пришли к зданию администрации с целью, значит, переночевать, – стал рассказывать старик. – Пришли, значит, а там заперто. Никому нет дела до бедолаг. Картошкина Дарья говорит: ломайте замок. Ну, сломали, зашли в администрацию и там расположились. А утром ваша супруга пожаловала. И давай на них, на погорельцев… или как там их назвать, орать. Кто, мол, позволил?! По какому праву?! То да се. Ну а те тоже зашумели, а больше всех Дарья. Говорит, мы пострадавшие от стихии. Где же нам было размещаться, коли мы жилья лишились? А один дед попросил материальную помощь. Людмила Сергеевна приказала мне принести из кабинета банку со сгущенкой и выдать этим… Я так и сделал.
– А банка-то откуда взялась? – спросил Плацекин.
– С молочного завода принесли.
– Ага, взятка, значит.
– Уж не знаю. Только Людмила Сергеевна ее уже есть начала.
– Как есть?!
– Очень просто. Открыла и ложкой…
– Ну и ну!
– Вот и Картошкина возмутилась. Лейте, говорит, на нее. А перед этим они подрались…
– Подрались?! И кто кого?
– Супруге вашей досталось.
– Так ей, сучке, и надо! Допрыгалась б… Ну а потом?
– Одежку с нее содрали, облили, значит, сгущенкой и на улицу выволокли. А там поймали этого казачишку Горожанкина и с ним тоже учинили… Только не молоком его мазали, а, кажись, дерьмом. Порол ведь…
– Н-да. А дальше?
– Дарья Картошкина незамедлительно собрала митинг на площади народных гуляний и рекомендовала избрать новым главой города незнакомого парня. И избрали варяга, за милую душу.
– А на кладбище чего они делают?
– «Новая метла» им давай лапшу на уши вешать. Мол, сделаю Верхнеоральск процветающим городом за счет туризма. Только порядок нужно навести, и заживете, как никогда не жили.
– Нью-Васюки!
– Чего?
– Ничего. Ври дальше.
– А начнем, говорит, со старого кладбища. Объявляю субботник по благоустройству территории.
– Все понятно. Ну, дай им Бог… А Людку я сейчас у них отобью.
– Поаккуратнее бы нужно. Их много.
– А у меня вот что есть. – С этими словами Плацекин извлек из заднего кармана пистолет и повертел его перед носом Кузьмича. Тот в сомнении покачал головой, но промолчал.
Когда они достигли кладбищенских пределов, Плацекин поразился царившему здесь веселью. Народ резвился, словно дело происходило не на месте вечного покоя, а на площади народных гуляний в пасхальный день. Слышны были смех, громкие возгласы, люди весело перекликались друг с другом. И в то же время работа на кладбище кипела. Вырубались чрезмерно разросшиеся кусты сирени, акации и шиповника, выкашивались серпами заросли сорных трав и бурьяна, по возможности выравнивались и посыпались песком дорожки. Подобного энтузиазма Верхнеоральск не видывал со времен социалистических субботников.
«Ну, сейчас я вам испорчу веселье, – злорадно подумал майор. – Найти бы только Людку».
– Ты думаешь, где она? – спросил он у Кузьмича.
– Жена-то ваша? Сейчас разыщем. – И старик убежал.
Плацекин медленно брел по расчищенной дорожке, разглядывая надписи на крестах и памятниках.
– Нашел! – услышал он возглас позади себя и обернулся. Перед ним стоял Кузьмич. – Нашел, – почему-то шепотом повторил старик. – Идемте, покажу.
Он повел Плацекина куда-то в сторону, и вскоре тот увидел тачку, на которой сидела бесформенная фигура, закутанная в старый брезент. Над ней вилась мошкара. Майор подошел вплотную к фигуре и попытался отогнуть брезент.
– Уйди, – раздался хриплый возглас. Голос мог принадлежать кому угодно.
– Люда?
Полог немного раздвинулся, и майор узрел фрагмент физиономии своей несчастной супруги.
– Миша, спаси меня! – услышал он жалобное стенание.
– Допрыгалась, зараза, – язвительно произнес Плацекин. – Будешь знать, как во власть ходить! Ладно, не высовывайся. Сейчас я попробую увезти тебя отсюда.
Он взялся за оглобли тачки и попытался сдвинуть ее с места. Однако архаичное средство передвижения не поддавалось. Он взглянул на колеса. Те провалились в глубокую борозду, и освободить их, не облегчив тачку, не было никакой возможности.
– Слезай, – прошипел Плацекин.
– Не могу. Я голая.
– Слезай, тебе говорю! Уже нечего скрывать. Тебя и так все видели. Укутайся этой дерюгой и спускайся на землю.
Тачка дрогнула и заметно качнулась.
– Мясистая ты у меня, – отметил Плацекин. – Ну, ничего. Теперь похудеешь. Уж я позабочусь. Не будешь сгущенку на работе жрать.
– Эй, парень? Ты чего это делаешь?! – донесся до Плацекина чей-то настороженный голос, показавшийся ему знакомым.
– Да? Чего? – послышался другой, похожий на первый.
Оборачиваться и смотреть, кто пытается остановить его, майор не стал. Вместо этого он прошипел жене:
– Давай, шевелись… Иди скорее вперед.
– Тебе говорят! – вновь послышался первый голос. – Повернись-ка к нам!
Плацекин убыстрил ход, одновременно дотронувшись до заднего кармана брюк, где лежал пистолет.
– Да пусть себе идет, – услышал он женский голос, который тотчас узнал. Голос принадлежал мамаше Картошкиной.
– Да это же майор! – вскричал новый человек.
«Толик», – понял Плацекин.
– Да ты повернись к нам, – продолжал Картошкин. – Не бойся. Вязать тебя не будем.
– А я и не боюсь, – сказал Плацекин, доставая из кармана пистолет.
– Ага. Вон ты что удумал, – произнесла мамаша. – Понравилось, видать, стрелять по людям. А сейчас в кого палить собрался? В нас, что ли? Так мы тебя задерживать не собираемся, и супружницу твою, кстати, тоже. Идите себе.
– Пойдем в свое время, – сообщил майор, теперь уже повернувшись всем корпусом к своим недавним друзьям. Напротив него стояли Картошкин с мамашей, близнецы и Иван.
– Ты зачем Шурика убил? – неожиданно поинтересовался Картошкин.
Плацекин хотел доходчиво объяснить, что вины его нет, а попросил об этом сам джинсовый парень, но почему-то из его уст вылетели совершенно иные слова.
– В целях государственной безопасности, – неожиданно изрек он.
– Это как же понимать?
– А так. Город наш испокон веков был тихим, а появился этот деятель, которого вы называете Шуриком, и сразу все полетело вверх тормашками. А все этот Шурик… Он народ мутил. А на самом деле он кто? Да, психбольной беглый, если хотите знать! А вы: чудотворец, чудотворец! Псих он, вот и все!
– Чего же ты возле него крутился? – ехидно спросила мамаша.
– Хотел в доверие войти, чтобы узнать его планы.
Мамаша засмеялась:
– Он же псих, как ты утверждаешь. Заковал бы его в наручники, засунул в машину и отвез в дурдом. Возможности у тебя имелись.
– Спешить было некуда.
– Он, наверное, по приказу бабы своей действовал, – высказал предположение Славка. – На престол ее возвести хотел.
– Может, и так, – не стал отпираться Плацекин. – Она не хуже других была.
– Не хуже других!.. Ну, конечно! Комендантский час ввела, людей порола…
– Для вас же, дураков, старалась.
– Сам ты дурак! И баба твоя дура! Но, к счастью, долго она не процарствовала, – Славка усмехнулся. – Эй ты! – обратился он к Людмиле Сергеевне, которая стояла поодаль и прислушивалась к разговору. – Чего прикрылась? Никто наказания тебе пока что не отменял. Заголяйся по-новой.
– Молчать! – заорал Плацекин. – Как ты смеешь так разговаривать с моей женой?!
– Да иди ты… Командир нашелся! Думаешь, если пушка в руках, то все можно? Вот, тетка Дарья, кого ты в своем дому привечала! Мент он и есть мент, какой бы овцой ни прикидывался.
– Действительно, товарищ майор, вы бы пистолетом не размахивали, – вступил в перепалку Иван. – А то он, не дай Бог, выстрелит.
– Для этого и достал, – отозвался Плацекин.
– А по какому праву вы носите оружие? – спросил Иван, стараясь придать голосу строгость.
– По служебному, – сказал Плацекин. – Именно, по служебному. Я, знаете ли, майор, к тому же начальник милиции в этом городе. И никто меня с должности пока что не снимал.
– Тогда я вас снимаю, – все так же строго произнес Иван. – Поскольку меня выбрали главой Верхнеоральска, то я имею подобные полномочия.
– Вот что ты имеешь! – крикнул майор и показал Ивану кукиш. – Понюхай, чем пахнет! Чихал я на тебя с высокой колокольни! Вот мой начальник, – и он указал на закутанную в рубище Людмилу Сергеевну, остановившуюся поодаль и с интересом прислушивающуюся к препирательствам.
– Самозванка, – заявила мамаша.
– А он – не самозванец?!
– Его народ выбрал, а твоя-то сама в кресло забралась.
– Народ! – презрительно бросил Плацекин. – Это ты, что ли, народ?
– При чем тут я?
– А кто его, – тут майор упер толстый палец в Ивана, – предложил? Кто его выдвинул! Не ты ли?
– Ну, хотя бы… Я его знаю. Я ему доверяю. Он молодой, активный… Не то что твоя кулема. Он для людей будет стараться, а не для себя лично. И люди его видели, он свою программу рассказал, а не тихой сапой, как Людка твоя, во власть пролез.
– Миша, – подала голос Людмила Сергеевна. – Чего ты базары разводишь? Перестреляй их, и дело с концом. За меня… За надругательство надо мной. Прикончи старуху. Ну, пожалуйста!
– Слабо, – заметил Славка. – Он только втихаря кого-нибудь замочить может.
– Не дразни его, – зашипела мамаша. – Не дай Бог снова палить начнет.
Людмила Сергеевна, шажок за шажком, крадучись приближалась к компании.
Теперь Плацекин и его бывшие друзья стояли друг против друга и молчали. Обличения закончились. Казалось, все было сказано, и пора расходиться восвояси, но ни майор, ни остальные не желали сделать шаг к отступлению. Первым не выдержал Иван.
– Ладно, хватит! – нарочито грубо произнес он. – Спрячь свою пушку и проваливай. И бабу свою можешь прихватить с собой.
– Правильно, – добавил Толик. – Пускай уматывают.
Все развернулись и направились туда, где скопилось особенно много людей. Плацекин стоял и не знал, что делать. На него перестали обращать внимание, а это для майора было страшнее всего. В этот миг все и случилось. Людмила Сергеевна подкралась к мужу сзади и вырвала у него пистолет. А может, и не вырвала, поскольку майор не особенно сопротивлялся. Но, как бы там ни было, «макаров» оказался в руках Плацекиной. Ни секунды не мешкая, она направила оружие в сторону удаляющихся и спустила курок.
Выстрел для Ивана стал полнейшей неожиданностью. Он резко повернулся. И тут картинка замерла, как при стоп-кадре на видеомагнитофоне. Иван узрел стоявшую в десяти шагах от него немолодую обнаженную женщину весьма пышных форм. Волосы женщины были выпачканы густой белой массой и представляли собой колтун, лицо, плечи и огромные груди были покрыты той же массой, ставшей из-за грязи и прилипших насекомых бурой. Женщина сжимала пистолет обеими ладонями, а вокруг его ствола застыло небольшое облачко газов.
Хлопнул выстрел, и все вновь пришло в движение. Плацекин старался вырвать из ладоней супруги злосчастный «макаров», а она, отталкивая его могучими бедрами, все стреляла и стреляла.

Наконец патроны кончились, она отбросила оружие в сторону, подхватила с земли свою импровизированную накидку и бросилась бежать, не разбирая дороги. Только тут Иван оглянулся на своих приятелей. Картошкин и близнецы стояли как соляные столбы, лишь мамаша лежала на земле, уткнувшись лицом в безымянный могильный холмик.
– Все живы? – спросил Иван.
– Мать, вон… – неуверенно произнес Толик. – Кажись, пулю схлопотала.
Услышав эти слова, Плацекин упал на колени и завыл.

Когда Даша явилась на кладбище, все уже было кончено. Огромная толпа стояла возле того места, где распростерлось тело мамаши. Ее перевернули на спину, и теперь народ с изумлением и страхом таращился на залитое кровью лицо. Пуля, видимо, попала в глаз, потому что его останки вытекли из глазницы и теперь засыхали на правой щеке.
Даша подошла вплотную к колеблющейся людской массе и спросила у первого попавшегося знакомого мальчишки: «Что случилось?»
– Старуху Картошкину пристрелили, – сообщил парень.
– А кто?
– Маманька твоя, – к своему изумлению, услышала она. В голосе парня прозвучали одновременно сочувствие и насмешка.
– Мама? Откуда у нее оружие?
– Уж не знаю. Нашла где-то… Она же городом командовала. Ей полагается. А может, батька твой ей потихоньку сунул.
– И папа здесь?
– А где же ему быть.
– А мама?
– Она убегла. Так растелешенной и ускакала. Только пекарь в руках… пистолет то есть, – поправился он. – Ну, ничего. Далеко не уйдет. Изловят.
– А потом?
– Посадят, надо думать. Но долго, понятное дело, не просидит. Кто она, и кто старуха Картошкина. Так, голь перекатная.
Даша задумалась. Мамашу было жалко, собственную мать тоже. Она размышляла: кого же больше? Так и не придя к конкретному решению, она переключилась на отца. Его тоже было жалко. Почему он такой неприкаянный? Мечется, себя найти не может. Да не только он. И остальные… Толик Картошкин, близнецы… Только мамаша твердо стояла на своих коротеньких ножках, в переносном смысле, конечно. Она точно знала: что и как. И вот теперь ее нет.
– Пойдешь смотреть? – спросил мальчишка.
– Куда? – не поняла Даша.
– Смотреть на тетку Картошкину.
– Чего на нее смотреть? Что я, ее не видела?!
Парень пожал плечами:
– Ну, как хочешь.
Даша пошла прочь. Теплый ветерок тихонько касался ее русых волос, и девушке казалось: некто невидимый нежно гладит по голове своей незримой лапкой. От этих прикосновений душа наполнялась светлой грустью. Теперь ей было жалко не себя и не конкретных людей. Сострадания требовал уже весь подлунный мир. Но почему, почему?! На этот вопрос, казалось, очень просто ответить. Да потому, что все сущее когда-нибудь исчезнет. Одно быстрее, другое медленнее. Но тогда, ради чего страдать? Так или иначе всех ждет один конец – смерть. А если смерть вовсе не конец? Если это только начало?
Даше стало немного не по себе от собственных мыслей. Казалось, кто-то посторонний вкладывает их в голову. До сих пор ни о чем подобном она никогда не думала. Мысли о смерти, конечно, приходили. Но это были детские мысли, наполненные примитивными страхами и отвратительными образами. Даше, например, часто представлялось, как ее тело, лежащее в гробу, пожирают жирные, белые черви. Но теперь она вдруг поняла: ничего ужасного в этом нет. Чтобы выжить – нужно питаться. А у каждого свой рацион. Корова щиплет травку, а червяк копошится в гниющей плоти. Возможно, с точки зрения червяка, нет ничего более отвратительного, чем поедание травы жвачными представителями фауны. Все относительно.
Занятая философическими размышлениями, Даша брела куда глаза глядят и очень скоро оказалась за пределами города, возле небольшой, заросшей боярышником балки, лежащей меж двух невысоких холмов. У подножия одного из холмов сочился из земли крохотный родничок, обложенный пестрыми камешками. Даша встала на колени перед родником, напилась холодной до зубной ломоты ключевой воды, а потом улеглась в зыбкой тени куста, на котором уже созрели красноватые ягоды. Она сорвала одну, разжевала, ощутив терпкий, вяжущий вкус, который ей не понравился. Сплюнув пережеванные ошметки, Даша улеглась под кустом, уставившись в бездонное небо. Было жарко, но в тени относительно терпимо, однако девушка вновь поднялась и разделась. Она бросила джинсы и майку на землю и упала поверх них. Сейчас одежки на ней всего ничего; только белые трусики, но людей вокруг не наблюдалось, и Даша чувствовала себя спокойно. Ветерок продолжал ласкать ее тело, касался стройных ног, узких бедер, маленьких, крепких, как недоспелые яблочки, грудей. Разморенная жарой и созерцанием пустынных небес, Даша незаметно для себя задремала. И привиделся ей сон… Даже не сон, а вроде как греза. Вот о ней стоит рассказать подробнее.
А привиделось следующее. Она, Даша то есть, лежит под кустом боярышника и вдруг слышит: кто-то идет. Шаги такие легкие и осторожные. Она приподнимается на локте, желая разглядеть, кто приближается, однако почему-то даже не пытается прикрыться, так и остается, считай, голая. Вначале, как в кино, вырастают ноги в джинсах и кроссовках, и она понимает: это Шурик. Он опускается на траву рядом с ней, почти касаясь тела. Даша ощущает горячую волну, медленно накатывающую и обволакивающую, и жара тут ни при чем. Голова идет кругом. Шурик осторожно дотрагивается до нее тонкими, гибкими пальцами, начиная от ямочки у горла, проводит их через ложбинку грудей, доходит до пупка… С кончиков пальцев как будто струятся электрические разряды, которые заставляют тело вздрагивать и извиваться от наслаждения. Пальцы спускаются все ниже. Ее дыхание делается частым и прерывистым. Ладонь заходит за край трусиков, касается шелковистого руна… Вот он желанный и страшащий миг! Но рука вдруг убирается.
– Нет, нет! – в исступлении бормочет Даша. – Я хочу тебя!
– Хотеть мало, – возражает Шурик. – Нужно любить.
– Люблю…
– Сама же знаешь, что это не так. Ты просто поскорее желаешь стать взрослой. Не спеши. Все еще впереди. Я пришел не за этим. Ты получишь неизмеримо большее, чем удовлетворение плотских позывов. Ты получишь…
Тут Даша очнулась. Тень над головой исчезла. Солнце переместилось, и теперь она лежала на самом пекле. Голова немного побаливала, а трусики внизу были мокрыми. Девушка встала, оделась, потом опять напилась из родника и пошла в город.
Начинало понемногу смеркаться. Солнечный диск стал клониться к западу. Тени удлинились, небеса порозовели. Вороны и галки, дремавшие в ветвях нескольких высоченных тополей, росших неподалеку от кладбища, снялись с насиженных мест и полетели к реке. Даша проводила их взглядом. Хорошо быть птицей. Куда хочешь – туда и летишь. «Птичка божья не знает ни заботы, ни труда… – неожиданно пришло в голову. – Как там дальше? Целый день она летает то туда, а то сюда… – Даша засмеялась. – Наверное, и у пернатых имеются свои проблемы. Летом хорошо – еды достаточно для пропитания, а зимой? Только вороны и галки, кажется, улетают на юг. Но воробьи-то не улетают! Им приходится хуже всех. Хотя воробей – птица пронырливая. Находит пищу в любое время года».
Размышляя об участи пернатых, Даша незаметно подошла к картошкинскому подворью. Кроме кое-как восстановленного забора, тут не замечалось никаких изменений. Дом был по-прежнему перекошен, и проникнуть внутрь казалось невозможным. От сарая остались одни головешки. Зато посреди двора на табуретах стоял гроб.
Даша протолкалась сквозь толпу и оказалась совсем рядом с ним. В гробу лежала мамаша. Одна сторона ее головы, та, где пулей выбило глаз, была перевязана, но в целом лицо сохраняло свойственное ей строгое и решительное выражение, а повязка и вовсе добавляла нечто зловещее. Казалось, мамаша вот-вот встанет, окинет свое воинство гневным взглядом и пойдет крушить лиходеев и мздоимцев. Меж пальцев скрещенных на груди рук теплилась свеча, и пламя ее непрерывно подрагивало и колебалось. Возле гроба понурился Толик, а рядом с ним пребывали близнецы-неразлучники. Физиономии троицы, хотя и мрачные, особой скорби не выражали. Скорее они были свирепы и жаждали мести. На Дашу троица не обратила никакого внимания.
«Что-то не так, – подумала девушка, вглядываясь в мамашу. – Точно не так».
– Гроб-то на развалинах дома нашли, – услышала она у себя за спиной вкрадчивый шепот, в котором, однако, слышались нотки страха. – С кладбища, говорят, приплыл во время ливня. И табуретки при нем имелись.
– Удобно, ничего не скажешь, – отозвался с насмешкой другой голос. – И ребятам полегче. Расходов меньше.
– Это точно, – прозвучал прежний шепот. – Сейчас отволокут Дарью Картошкину на кладбище, а потом вотрут как следует. Вот и все расходы!
«Не так и не то», – продолжала мыслить Даша, не обращая внимания на гадкие речи. И вдруг она поняла, что нужно делать. И делать без промедления, а то будет поздно. Картошкину можно оживить!
И, странное дело, перед взором Даши, словно нарисованные на учебном плакате, предстали внутренние органы мамаши. Причем девушка без особых усилий могла разобраться в исправности каждого органа. Тело, конечно, изношенно и имеет повреждения. Вон, и глаз выбит. Но в целом оно в относительном порядке. Как старые часы-ходики, которые нужно только почистить и смазать, и они вновь заработают. А из нутра вылезет кукушка и прокукует – который час. Остается только качнуть маятник. Но это-то как раз самое трудное. Нужно знать, как его качнуть.
Девушка закрыла глаза и сосредоточилась, чувствуя, что способна это сделать. Она не знала, откуда и как пришло это знание, но была уверена, что все получится как надо. Даша приблизилась к изголовью и положила маленькую прохладную ладошку на лоб старухи. Мертвецкого холода она не почувствовала, и это обстоятельство обрадовало ее.
Народ вокруг глухо зашумел.
– Ты чего это удумала?! – настороженно спросил Славка.
– Да, чего?! – вторил ему Валька.
– Не трогайте ее, ребята, – одернул близнецов Картошкин. – Пускай…
Даша не слышала ни шума, ни вопросов недавних соратников. Она старалась… Старалась изо всех сил. Вот он – маятник, или иначе, сердце. Но как вновь запустить его?
Неожиданно откуда-то со стороны, из, как ей показалось, заоблачных высей раздался голос. Вначале она решила – это Шурик. Но голос, хотя и имел знакомые интонации, казался совсем иным. Да и голосом-то его нельзя было назвать. Некто необъятный и непостижимый подсказывал ей, что нужно делать. Теперь она поняла. Поняла, а затем мысленно коснулась маятника. Механизм дрогнул, и ходики вновь затикали. Свеча повалилась на скрещенные пальцы. Мамаша шевельнула рукой, потом открыла единственный глаз…